Юрий Иванович 
Найти себя

Магия – наше будущее – 

Юрий Иванович
Найти себя

Пролог

Несколько часов назад мне исполнилось семнадцать лет. А сейчас я готов к встрече со смертью. Никчемная, полная унижений, перенасыщенная моральной и физической болью рабская жизнь остается за моей спиной. С каждым последним шагом ужас рвет мои внутренности, с каждым движением мою бренную оболочку сотрясает страх, пытающийся вырвать из‑под моего отчаянного контроля безвольное тело. Никогда еще в своей жизни я не был так уверен в собственной смерти. Все мое сознание затопила волна убежденности в приближающейся гибели. Но в то же время откуда‑то из глубины моих детских воспоминаний старается встать с колен, пытается расправить плечи маленький, но гордый и несгибаемый мальчик, который, как мне казалось, давно растворился под обвалами человеческой ненависти, оскорблений и несправедливости. Оказывается, он жив! И по спине пробегают мурашки от осознания, что этот мальчик хочет вырваться из рабства путем собственной, но на этот раз окончательной смерти.
Последние двенадцать лет жизни меня медленно и уверенно превращали в раба. Надо мной частенько издевались и обижали. Меня сделали соучастником нескольких жестоких убийств. Мое тело лишили романтики первого поцелуя, извратили радость нормальных сексуальных отношений. Пережитый мною позор тщательно зафиксировали на видеокамеры и неоднократно использовали при дальнейшем шантаже, заставляя помалкивать о некоторых глумлениях. Во всей вселенной нет даже единственного существа, которое бы меня любило, уважало или хотя бы пожалело. Нет, вру! Иногда меня жалели, но лучше бы этого не делали! Потому что всегда это мне приносило лишь дополнительные унижения и горькие страдания. Вот как сегодня: за проявленную ко мне посторонними парнями жалость мои мучители меня жестоко избили, пообещали изуверски надругаться и вышвырнули на улицу со словами: «Твое место в сарае, Подошва!»
И вот я здесь. Осталось сделать еще два шага и обрести свободу с помощью смерти. Легко? Нет! Невероятно трудно! Я уже буквально содрогаюсь в конвульсиях леденящего ужаса. Но оживший во мне свободолюбивый ребенок со скрипом двигает моими конечностями и безудержно ведет к гибели. Левая рука ногтями впивается в кору толстенного дерева, в правой дергается чудом удерживаемый фонарь. Еще один шаг! А перед мысленным взором скачками проносится вся моя короткая жизнь. Неужели такое и в самом деле случается с каждым человеком перед его смертью? Но если они погибают, то как и кому потом могут рассказать о своих переживаниях? А рассказать мне есть что. Жаль только, что уже некогда и некому.
И все равно, сознание, совершенно непроизвольно от моего желания, само себя окатывает волнами многолетних воспоминаний.

Глава первая
Воспоминания детства

Любое совпадение с жуткой реальностью воспринимать как случайность и считать юмором.
От автора

Если уже вспоминать свою несчастную жизнь, то следует это делать именно с пятилетнего возраста. С тех самых детских, казалось бы, невинных шалостей, которые повлекли за собой основные кардинальные изменения в моей судьбе. А может, и не они повлекли, а именно та безрассудная свобода, которую мне даровали недальновидные, плохо постигающие истинные реалии родители. Но осознание своего падения, осознание моих первых шагов на пути к рабству, навязанному лучшими подругами, начинается именно оттуда, с пятилетнего возраста.
Сколько себя помню, при любом удобном случае мои ветреные родители старались меня отправить на максимально больший по возможности срок в деревню Лаповка. Для этой цели отец не ленился трястись четыре часа в одну сторону на своем произведенном в Тольятти рыдване, отвозя на малую родину, и там меня лично сдавать на руки его родной матери. Бабушка Марфа во мне души не чаяла, я ей отвечал полной взаимностью, и, пожалуй, это больше всего скрашивало мое пребывание в этом прекрасном, но жутко диком, отдаленном от цивилизации и заброшенном месте. В малолетнем возрасте меня никогда особо не манили заливные луга, густой лес или скалистые гряды, протянувшиеся меж холмов и упирающиеся в нашу Лаповку. Скорее, с уверенностью могу заявить о себе как о человеке сугубо городском, приемлющем только удобства урбанизации, не отрицающем гул городского транспорта и с особым удовольствием бродящем по многолюдным, чаще даже запруженным народом улицам. Причем с таким удовольствием бродящем, что уже в юношеские годы любил порой просто «потеряться» в толпе и бездумно брести вместе с ней куда попало. Полностью при этом доверяя слепой судьбе и спонтанному провидению.
Но увы, родители никогда не спрашивали, где я хочу находиться, да и в родной городской квартире они меня одного оставить не могли, почему‑то упорно считая, что ребенок должен быть обязательно под чьим‑то присмотром. Наивные! Оставь они меня хозяином собственного времени – судьба моя сложилась бы совсем по‑иному. Ну а так…
Конечно, были и другие приятные моменты в нашей Лапе, или Лапушке, как мы любовно называли огромную деревню. Вернее, даже не деревню в обычном ее понимании, а эдакий д линный ряд хуторских хозяйств, протянувшихся от шоссейной дороги, могущей фигурально сравниться с наивысшим техническим чудом окрестностей, к чудом сохранившемуся тупику, окруженному лесом, лугами и уже упомянутыми выше холмами и скальными грядами. Причем дом моей бабушки находился в этом ряду индивидуальных хозяйств самым последним, потому что два строения на противоположной стороне широченной улицы практически всегда пустовали. Их еще до моего рождения выкупили какие‑то столичные нувориши, да так и не придумали иного применения, как раз‑два в год приехать дикой, многомашинной компанией для жарки нескольких ванн шашлычного мяса. Еще один, полуразвалившийся, домина стоял позади нашего ближнего огорода, но кто его истинные наследники, даже бабушка Марфа при своей жизни затруднялась вспомнить.
В общем, простора для детской компании, свежего воздуха и здоровой до отрыжки пищи хватало не только с лихвой, но и с переизбытком. Это было вторым положительным фактором, после наличия там любимой бабули. Третий фактор можно проскочить в упоминании бегло, потому что пользоваться им в Лаповке у меня практически возможности не было. А именно: отец, по специальности инженер‑электронщик, исполнял мою любую прихоть в плане наличности всего, что связано с оргтехникой, радиоэлектроникой, телекоммуникациями и приборами далеко не бытового значения. И разрешал брать в дикую глушь все, что мне заблагорассудится. Мало того, он с каждой ходкой, как правило, привозил один‑два, а то и три ящика списанных на заводе деталей и сгружал их или на безразмерный чердак, или в одно из помещений «многоквартирного» сарая.
Бабушка порой порывалась с ним ругаться, но отец только обезоруживающе улыбался и просил:
– Мамулька, чего ты шумишь? Ну пусть себе полежат, место есть, и кушать не просят.
И его любящая мать, укоризненно вздохнув, всегда отступала.
Я обожал все эти детали всего лишь чуть меньше любимой, родной бабушки. И могло бы показаться, что такому ребенку, как я, больше никакой радости в жизни и не понадобится: сиди себе копайся в горах добра, выискивай в справочниках нужные параметры и создавай какие хочешь произведения собственной технической фантазии.
Но вот тут и выходил прямо‑таки на первое место четвертый фактор: компания.
И с раннего детства она мне казалась чудесной, распрекрасной, доброй и чуть ли не сказочной. Отказываться от нее в дошкольном, да и начальном школьном периоде мне казалось дикостью. Тогда, в пятилетнем возрасте, нас было пятеро. Пятеро одногодок, родившихся в марте и апреле, но связанных не только одним и тем же возрастом, едиными местами проживания, учебой в одном и том же классе, а еще и вполне легко прослеживаемыми родственными связями. А если бы эти связи не прослеживались, то достаточно было узнать одну общую для нашего рода фамилию: Ивлаевы. Да пожалуй, и весь соседний край изобиловал этой фамилией: в кого ни плюнь, попадешь все в того же Ивлаева или его родственника. Ну и как положено в таких случаях, начинать представление следует по старшинству.
Первого марта у нас праздновал день рождения Димочка Ивлаев. Мой троюродный брат. Самый высокий ростом среди нас, но и самый худой, с большими задумчивыми глазами и с рыжим чубом, совершенно не вяжущимся с общим обликом. Почему Димочка так и не стал в моей памяти Дмитрием? Печальный вопрос, но об этом чуть позже.
Потом, девятнадцатого марта, на свет появилась Машка Ивлаева. Во времена нашего перехода на шестой год жизни к этому дитяти кроткой, сказочной наружности обращались все только как Машенька, Машуня, Ангелочек, Херувимчик, Дюймовочка, Конфетка, Цветочек, Сладость и так далее и тому подобное. Причем Машка всегда и везде, при любых обстоятельствах в присутствии взрослых родственников умела сохранить это прилипшее к ней в детстве отношение. Все были уверены в ее смирении, добропорядочности и никогда не сомневались в искренней честности. Что на это сказать? Да много чего, но чуть позже. Сейчас со скорбным вздохом напомню только одно: в тихом омуте черти водятся.
Двадцать четвертого марта родился я, Борис Ивлаев. Ни ростом, ни шириной плеч или косолапостью ног не отличался. Уши в стороны тоже не торчали. Веснушек в меру и только в начале лета. В общем, чего перечислять: вполне нормальный ребенок. В то время. Эх! Самая счастливая пора моей жизни! Туда я всегда готов вернуться и жить озорным мальчуганом сотни лет. Увы, не суждено.
Ну и последние двое из нашей компании могли бы считаться единым целым, потому что они родились как в один день первого апреля, так и от одной матери и являлись идеальной копией друг друга. Моих троюродных сестер‑близнецов звали Вера и Катерина, и, по всеобщему мнению, они считались хитрющими, пронырливыми лисичками. Так к ним чаще всего и обращались: лисички. А несколько жестковатая разница в именах преследовала со стороны родителей одну цель: чтобы близняшки воспитались, сформировались и стали жить совершенно по‑разному, единолично воспринимая весь мир и ни в коей мере не подстраиваясь под характер себе подобной сестры. Ожидания не оправдались, получилось с точностью наоборот. Что Вера, что Катерина только тем в основном и занимались, что старались уничтожить малейшие различия между собой. Доходило до абсурда: если кто‑то наносил себе нечаянную царапину, обе тут же мастерски старались сделать точно такую же на неповрежденном теле сестры. Мол, чтобы и мини‑шрамики, если вдруг появятся, были совершенно идентичны. В итоге, доходило до того, что они сами порой путали, кто из них Катенька, а кто Верочка, отзываясь на любое из этих двух имен одновременно. Родная мать их путала постоянно, про остальных людей и речи не шло. Но было и тайное исключение: один человек с одного памятного для него дня близняшек различал всегда, везде и даже по одному только голосу. Как он на это сподобился, осталось в тайне для всех, да он и не сильно‑то об этом распространялся. Просто пользовался своими умениями и все. Причем не только себе во благо, но частенько и в ущерб. Но про эти нюансы родственных отношений и тайну опознания будет рассказано чуть позже, по единой хронологии событий.
То есть никто из нашей пятерки, попавшей по явному предназначению в порочный круг, вырваться оттуда не мог. У всей детворы их родители оказались влюблены в родную деревню и для своих чад иного места для отдыха, каникул или проведения отпуска (так они называли свои отъезды по дальним командировкам, когда детей сбрасывали в Лаповку) и не подыскивали. То есть, что такое турбаза, пионерский лагерь или интеробмен с другими государствами, мы только узнали совершенно недавно из газет, книжек и телевизионных программ.
Ну и так, очень коротко, кто, кому и кем доводился. Если разберетесь – вам повезло. А нет, так и без разницы.
Моя любимая, родная бабулька имела двух сестер и двух братьев. Машкины родители мою бабушку Марфу называли тетей, как и ее младшего брата Назара, проживающего с ней в родовом гнезде, – дядей. То есть одна из бабушек моей троюродной сестры Марии была старшей сестрой бабы Марфы. Младшая сестра Марфы являлась бабушкой Верочки и Катеньки. Ну и второй брат из старших родственников являлся дедом нашего Димочки. Уже упоминал, что все, вдоль и поперек, с одной фамилией Ивлаевы. И все как один свозили своих деток в Лаповку и оставляли их там со спокойной душой и чистой совестью, считая свои отцовские и материнские обязанности перевыполненными с лихвой. В детском садике – да, они за нас переживали, в школе – еще больше, а в деревне словно вообще забывали о существовании у них потомства. Еще и удивлялись, когда их спрашивал кто о нашем самочувствии: «Да что с ними станется среди такой красотищи?»
Ну и напоследок хочу добавить, что близняшек сразу сдавали на руки бабушке Марфе, потому что иной родни там издавна не проживало – потянуло в город. Машка теоретически жила у своей бабушки в центре деревни, но на практике тоже спала и кормилась в нашем доме. А Димочка слыл вторым после меня любимчиком Марфы, и она в его детские годы не ленилась ходить за ним к своей младшей невестке и забирать по праву старшей возрастом в семье и более сильной духом. Против этого никто не спорил.
В фамильном доме было две‑три, порой и четыре коровы с телятами, парочка коз, до сотни курочек и несколько хрюшек. Со всем этим хозяйством да плюс с огородом и садом играючи справлялся добрейший дед Назар, о котором сказать что‑то плохое или несправедливое и язык не поворачивался. Переболев в детстве менингитом, оставшись после этого наполовину глухим, он несколько приостановился в своем развитии, так и оставаясь в наивном мирке грез, мечтаний, любви к простой крестьянской работе. А вся деревня его по‑родственному защищала и оберегала. То есть Назару жутко нравилось ухаживать за детьми, выращивать овощи и фрукты и присматривать за животными. Тем более что летом пасти тех самых животных нужды не было: что козы с коровами, что свиньи с курами паслись сами, прекращая свое полудикое состояние только с выпадением снега, с неохотой возвращаясь в хлев к заготовленному сену. В руки чужим не давались, волков, за неимением оных, не боялись. Да и о воровстве как таковом в Лаповке во все времена даже разговоров не велось. Чего о нем трепаться, если оно так далеко и чуждо для селян, как борьба аргентинских индейцев за свои права на границе с Чили! В общем, дед Назар, а по общепринятым в современном мире понятиям – еще крепкий мужчина в полном расцвете сил, жил как в раю: его все уважали, любили, и он отвечал этому миру полной взаимностью.
Конечно, существовали в Лаповке и иные люди, да и в самом городе, где мы жили, хватало личностей, влияющих на наши судьбы, но не все они достойны предварительного упоминания, потому что в пятилетнем возрасте мы про них еще ничего не знали. А если и знали, то вполне законно игнорировали с детской непосредственностью.
Зато в пять с малым лет и случилось то первое аморальное отклонение, так повлиявшее на всю мою жизнь.
Начиналось все довольно невинно, неосознанно, но одновременно жутко интересно и таинственно. Уже и не помню от кого, но поступило предложение играть в дочки‑матери. То есть игра во взрослых. Или что‑то в этом роде. Мы деловито забрались на самый большой сеновал и начали новую игру. Впятером. Потому что иных сверстников вблизи нас никогда не было, небольшая компашка деревенских роилась в центре Лаповки и ближе к трассе, и ни они нам своими советами не мешали, ни мы к ним за разъяснениями не ходили. До всего додумывались собственным умом и логическими размышлениями. И правила любой игры, если не были известны, смекали прямо на ходу. Порой эти правила додумывались настолько лихо и фривольно, что ни в одной рекомендации по Камасутре не отыщешь. В новой игре как раз и проявился весь нажитый к тому времени жизненный опыт и удивительная, доставшаяся неведомо от каких предков сообразительность.
Перекосы пошли с первой репетиции, где в первой же сцене «разборки мужа с женой» скрививший свое личико Димочка авторитетно заявил:
– Все у вас неправильно! – Это он к нам четверым обращался. – Раз уже ночь, то дочки должны спать и не подсматривать. А муж с женой должны не просто ругаться, а быть голыми и время от времени целоваться.
Машка, играющая роль жены, возмущенно взмахнула своими ресницами:
– Целоваться – глупости! И все об этом знают.
Понятно, что я тоже ей поддакнул и головой утвердительно кивнул вдобавок. Хотя как исполняющему роль мужа, мне страшно хотелось ее поцеловать. В ответ на наши возражения Димочка насупился и стал сердиться:
– В дочки‑матери надо только так играть! Так что раздевайтесь и целуйтесь!
Кажется, сам факт раздевания нас тогда вообще никак не коснулся. Смущаться никто и не подумал, нас частенько купали в одной ванне или корыте. Но Машка переживала о другом моменте и сделала последнюю попытку избегнуть неминуемого действа в виде поцелуя:
– Но это же противно!
Знаток уложившихся в его голове хаотичных правил озабоченно почесал свой рыжий чуб и неожиданно согласился:
– Знаю, что противно, даже в кино видел, как после поцелуя пощечину дают.
– Да? – с недоверием протянули мы в четыре голоса. – И больно?
– Да нет, наверное. – После чего он перешел на заговорщицкий шепот: – Но я и сам подсматривал, как папка с мамкой то целуются, то ругаются. А потом она на него уселась, как на лошадку, и долго мучила. Он даже стонал, бедный. Потом и она от жалости застонала. А потом опять целовались.
Такие откровения нас мало сказать что огорошили. Они нас ошарашили! Наверное, впервые мы серьезно задумались: насколько это тяжкий труд быть взрослым и иметь семью, если приходится идти на такие жертвы и лишения. Мне сразу расхотелось играть роль мужа, но мое мнение как‑то всех уже больше не интересовало. Зато Машке вдруг перестало быть противно, и она с легкостью согласилась на продолжение игры. Разделись мы моментально, как и «детки» за компанию. Их уложили спать чуть в сторонке, и они нагло делали вид, что спят с открытыми глазами. А наш эрудированный Димочка стал изображать из себя режиссера голливудского блокбастера. То есть руководил всеми нашими действиями и давал ценнейшие рекомендации по улучшению нашей правдивой игры:
– Борька, ты чего так боишься? И не отскакивай сразу. А ты чего сразу бить спешишь? Губами надо долго прикасаться. Ну! Еще больше! Хорошо. Теперь… Машка! Ты дура? Зачем так сильно бить? Муж не должен падать и плакать от боли. Легонько так надо, легонько. Ну! Повторяем!
– Теперь твоя очередь! – возмутился я, языком ощупывая опухающую губу. – Пусть она на тебе тренируется!
– Ну нет, если не хотите играть, то я вообще ухожу! – демонстрировал Димочка свое недовольство. – И сами тут хоть лопатами деритесь!
Кажется, Машке что‑то понравилось: не то поцелуи, не то пощечины.
– Нет, нет! Играем дальше. Борька, не бойся, я буду тебе давать пощечины только понарошку.
– Ну, если понарошку…
Чего мне еще оставалось делать? Разве что и в самом деле изображать рассерженного папашу: «Дети, почему не спите? Вот я вас сейчас по попе!»
Дальше стало смешнее и совсем весело: «детки» подставили попки, я их хорошенько отшлепал, а потом со своей «женой» долго репетировал поцелуи с пощечинами и «катание на лошадке». Затем мы менялись ролями, побывав в шкуре каждого игрового варианта, и нам все это жутко понравилось.
Понятно, занятые по хозяйству дед Назар и бабушка Марфа и не поинтересовались, чем там внучки́ занимаются. Тихо – да и ладно.
А мы в своих играх пошли дальше. Появились новые развлечения и сериалы: «Доктор и пациенты», «Короли и рыцари», «Королева мучает попавших в рабство рыцарей», «Короли мучают и заставляют делать всякие глупости плененных принцесс». Ну и так далее. И наоборот. И еще раз по‑иному. И совершенно иначе. Детские фантазии безграничны.
Но при всем этом могу смело утверждать: мы ни разу не перешли каких‑то определенных барьеров, за которые мне было бы смертельно стыдно. Да и Димочка как‑то вполне логично и естественно умел не только сам различить, но и нам подсказать, что правильно, а что нет.
Так прошло три года. А так как мы ходили в один класс одной и той же школы, жили все почти рядом, то и свободное от школы время мы полностью посвящали своим романтическим играм и забавам. От самого обеда и до возвращения родителей с работы мы вытворяли, что нам вздумается, а уже вечером, уставшие и успокоенные, занимались каждый у себя уроками. Правда, для всех взрослых, наши сборища у кого‑нибудь из нас дома маскировались набившей оскомину фразой: совместные домашние занятия. Усомниться в этом мы никогда повода не давали: учились только на «хорошо» и «отлично».
Скорее всего, мы бы так весьма культурно, с детским романтизмом, неослабным интересом, подспудной тягой к запретному, лет через пять и до первых сексуальных взаимоотношений добрались, если бы не случилась нелепая трагедия. Наш Димочка погиб. Причем вместе со своими родителями. И случилось это при невероятном стечении обстоятельств. Первого марта Димкин отец принес к ним в дом три путевки и похвастался:
– На твой день рождения я купил тур для нас троих в Египет! Горящие! Почти даром!
Мы все как раз уже стояли в коридоре, собираясь расходиться после очередной ролевой игры «Гонки голых принцесс на своих голых рабах», но от такой новости нашли в себе силы прыгать от радости до потолка. О древних пирамидах мы уже знали, поэтому даже не слишком завидовали Димочке, что он их скоро увидит собственными глазами. Действительно восторгались такому счастливому случаю.
Через неделю они уехали.
А еще через десять дней из Египта привезли три запаянных гроба. Туристический автобус перевернулся, завалился в какую‑то расщелину, и половина путешественников погибла. И наш товарищ, лидер компании, брат – тоже умер. Вот так наш любимый Димочка и остался в нашей памяти ребенком. Вот так он и не стал Дмитрием.
Трагедия опять‑таки сильно коснулась и нас четверых. В том плане, что теперь наши родители о каких‑то дальних туристических поездках и не заикались. Только в командировку! А детей – только в Лаповку!
Так что впервые в нашей жизни мы остались вчетвером. Дело пришлось как раз на весенние каникулы нашего второго класса, и начались они под аккомпанемент частого плача бабушки Марфы и причитания впервые хмурого деда Назара. Да и мы один день ходили потерянные, словно пришибленные. Горе утраты лишило нас обычной веселости и непоседливости.
Увы, долгая грусть претит детской натуре. И уже на второй день мы забрались на теплый чердак, закрылись, чтобы никто случайно не помешал, и занялись очередными развлечениями. Кажется, играли спектакль «Королева хозяйничает в своих владениях». Причем впервые это проходило без нашего главного режиссера и главного постановщика в лице Димочки. Но вот именно в тот самый раз Машка и заявила свои права на лидерство в полный голос. Да так заявила, что и мне, и близняшкам здорово и совсем не понарошку досталось «физических наказаний». Сказалась, видимо, ее долго скрываемая склонность к некоторому садизму и отсутствие основного сдерживающего элемента в лице нашего прежнего лидера Димочки. Мы тоже оказались не правы. Все трое. Потому что не стали обострять обстановку, оказывать явное сопротивление и доводить Машку до истерики. Как‑то думалось, что это у нее от горя и очень скоро пройдет.
Не прошло. А со временем еще и усилилось. Менее чем за год наша королева, как она требовала к себе обращаться при наших играх, превратилась в маленькую стервозную сучку, буквально затерроризировавшую всех троих. Причем Верочка с Катенькой сдались первыми на милость рабовладелицы и стали ей даже во всем подыгрывать. Похоже, им такой вульгаризм и необычность отношений даже нравились. И уже все втроем они дружно набрасывались на меня. Понятно, что справиться с тремя подругами у меня практически уже не было шансов. Но я боролся, от всей души боролся. И за них, и в первую очередь за себя. Даже кое‑какое ко мне уважение появилось, некий страх, что я могу рассердиться и так им порой надавать! Мальчик все‑таки.
Увы! Судьба в тот момент мне подставила жестокую подножку. Дело было после Нового года, когда мы в третьем классе на зимних каникулах опять все вчетвером собрались в нашей Лапе. Снега хватало, мороза тоже, да и сопутствующего детского инвентаря для зимних развлечений родители нам покупали с излишком. Так что мы не только забавлялись на чердаке, но еще и на санках катались, на лыжах порой по окрестностям бегали и даже на коньках в центр деревни добирались, где старшие ребята себе нечто вроде хоккейной площадки оборудовали.
Я мечтал стать или моряком, или знаменитым хоккеистом, поэтому иногда хватал коньки и сбегал от своих подружек, лишь бы хоть немного потренироваться с клюшкой и шайбой. В тот злополучный день я тоже оказался на площадке.
Вот там я и упал. Несуразно перескакивал небольшой намерзший бугорок, коньки пошли вперед, и в момент падения я ни на бок вывернуться, ни попой смягчить удар, ни локтями подстраховаться не сумел. Так и грохнулся спиной на тот злополучный бугорок. Боль в районе поясницы меня на короткое время лишила сознания. Но очнулся опять‑таки от боли: деревенские пацаны пытались меня поднять, намереваясь сделать несколько насильственных приседаний. Им втемяшилось в голову, что у меня дыхалка сбилась.
Уже и не знаю, каким чудом, но с жуткой мимикой и мольбой в голосе мне удалось их остановить от подобного безрассудства. Просто упросил поставить меня возле дерева и оставить в покое. Сам, мол, отдышусь. Больше часа стоял. Замерз настолько, что и боль чувствоваться перестала. Тогда я двинулся домой. Шел медленно, ибо каждый резкий толчок вызывал пронзающую от позвоночника боль, и я боялся опять потерять сознание. Но дошел, проявив редкую для меня настойчивость и целеустремленность.
Бабушка Марфа меня встретила, как всегда, с причитаниями, девчонки – с недоверием и ехидными улыбками. Но в постель уложили, дали меда и горячего чая с блинами. А добрейший дед Назар укутал мою поясницу компрессом с какими‑то травами и спиртом.
Вот как раз в первый вечер и произошло в моем мозгу какое‑то затмение‑прозрение. Потому что иными словами я до сих пор не могу охарактеризовать то событие. Немного отлежав один бок, я попытался завалиться на спину и перевернуться на другой, как у меня в тот момент в позвоночнике взорвалась такая пульсирующая точка боли, что я громко застонал и на какой‑то момент потерял сознание. А когда очнулся от боли, бьющейся в висках, сначала не мог ничего рассмотреть из‑за красных кругов перед глазами и прочих радужных разводов. И только чуть позже различил две совершенно одинаковые, склонившиеся надо мной головки наших лисичек. Они тоже показались словно сотканные из тумана, на странных, полупрозрачных шейках и с белыми от переживаний щечками.
– Кать, ему и в самом деле так больно? – спросила та, что находилась правее.
– Ага! Ты ведь слышала, как он стонал.
– Значит, он не притворяется? Тогда мне его так жалко.
– Глупая ты, Верка! Мне его тоже жалко.
И в тот самый момент я четко, до какого‑то судорожного всплеска радости в сознании, осмыслил всю разницу между этими идеально похожими девчонками. И навсегда запомнил те чувственные модуляции их голосков, которые позволили бы мне различать подружек даже с завязанными глазами. Это знание так естественно и гармонично влилось в мое тело, что боль оттуда исчезла, я вздохнул свободнее и даже попытался улыбнуться:
– Так в спине кольнуло, думал, умру.
– Так не вертись! – стала распоряжаться Катенька.
– Мы сейчас бабушку позовем! – решила Верочка, и они обе умчались.
Но с тех пор мне одного взгляда на них или единого слова с их уст хватало для стопроцентного опознания. Причем сам себе я никогда и не пытался объяснить, что и почему такое случилось. Просто все списал на сильную боль и невероятно обострившееся в момент осознания восприятие. А уж на память я никогда не жаловался.
То есть хоть что‑то от злосчастного падения осталось положительное. Опять‑таки – иногда и отрицательное «что‑то» из‑за моих знаний на меня валилось.
Так я вылеживался три дня. И так я стал инвалидом.
Это уже потом врачи долго и витиевато рассказывали о какой‑то декомпрессии, защемлении нервов и обязательном, прямо‑таки кардинальном лечении с первого часа после травмы. А в Лаповке об этом никто не подумал. Да и я не стремился попадать в больницу. Тоже поверив, что покой, блины и компрессы меня быстро поставят на ноги.
Да так в принципе и получилось: на четвертый день я уже вставал, на пятый бегал, а на шестой подружки затащили меня на чердак, где я принял полноценное участие в очередной ролевой игре. Разве что верхом на мне тогда не ездили, и мне приходилось изображать раненого рыцаря, которого непобедимые воительницы захватили в плен и доставили для пыток пред светлы очи своей королевы. Понятно, кто была королева и что она со своими воительницами со мной вытворяла. Но тогда все наши забавы еще носили эдакий налет детских шалостей и умещались в рамках здравого смысла.
Основные проблемы начались через год.
Опять‑таки к новогоднему празднику выяснилось, что я перестал расти. Располнел, набрал лишний вес, лицо стало округляться, но в высоту я не подрос ни на сантиметр. Доктора уже вынесли свой вердикт: отсутствие должного лечения. Но пытались и утешить: мол, ничего страшного, со временем организм сам начнет восстанавливаться и рост возобновится. По большому счету меня тогда это не сильно волновало, потому что разница со сверстниками в росте еще настолько сильно в глаза не бросалась.
Тем более что отвлечься было на что: мы в нашей компании впервые узнали, что такое секс. Здесь уже вся инициатива принадлежала Машке. Она выискала у своих родителей порнографические фильмы, и мы впервые, сдерживая прерывистое дыхание, просматривали самые откровенные постельные сцены на нашем оборудованном на вполне надлежащем техническом уровне чердаке. Благо что и я к тому времени умел не просто собрать компьютер, но и настроить его для любой работы.
Просматривали. Обменивались мнениями. А потом и пробовать стали. Конечно, не все и не сразу, но уже к весенним каникулам, когда нам исполнилось по одиннадцать лет, я с полной уверенностью мог называть себя взрослым мужчиной. Потому что определенное вещество, которое изначально требуется для зачатия детей, из меня уже било фонтанами. А шесть шаловливых ручек и три розовых язычка готовы были заставлять меня извергать эти фонтаны круглосуточно.
Такая интенсивная половая деятельность в моем возрасте даже привела к тому, что я опять похудел и к лету стал напоминать тощего заморыша. Вот тогда я и сделал последнюю попытку вырваться из ручек моих распоясавшихся подружек, потому что уже на полном серьезе начинал Машку бояться. Я попросил, вернее, даже умолял своих родителей, чтобы они меня оставили дома, а еще лучше отправили на лечение в какой‑либо санаторий. Мои просьбы привели к противоположному результату.
– Да ты посмотри на свою худобу! – ругались отец с матерью, перекрикивая друг друга.
– На молоко и сметану! В Лаповку!
– И творог твоим костям нужен в первую очередь!
– Ни в каком санатории нормального питания не обеспечат!
– Да и пора тебе как мужику побольше мяса есть. В том числе и куриного!
Жареную курочку я обожал, поэтому задумался на короткий момент, что было воспринято моей мамочкой как полное смирение:
– Вот и отлично! И я с тобой отправлю пяток «баночек» со сгущенным молоком.
Она работала завскладом на фабрике мороженого, поэтому в нашем холодильнике всегда как минимум стояла одна трехлитровая «баночка» со сгущенкой, а вся морозилка была забита мороженым разного сорта. При этом моя родительница любила повторять:
– Только в анекдотах сапожник бывает без сапог.
Судя по тому, как и с каким усердием мой отец таскал со своего завода списанные и совсем еще не списанные детали, а то и целые устройства, он тоже целиком поддерживал свою супругу в подобном мировоззрении. Я тогда еще не понимал всей подноготной вышеназванного мировоззрения, поэтому относился к таким делам полностью флегматично и индифферентно. Обожал ящики с детальками, многочисленные блоки и целые устройства, с удовольствием ел сгущенку с хлебом, а мои подружки деловито поедали скапливающееся в морозилке мороженое.
Но именно ту самую погрузку в машину пяти огромных банок со сгущенкой я и запомнил как переломный этап, как некую черту, отделившую мое детство от юности. Потому что детство для меня закончилось в тот момент, как только я летним вечером оказался в Лаповке.

Глава вторая
Воспоминания юности

Разгрузка автомобиля, порученная мне, еще только началась, как наша королева собственнически схватила меня за руку, оттащила за сарай и поставила перед фактом:
– Ты уже взрослый, и я уже взрослая!
Они приехали на пару дней раньше, и я подумал, что случилось самое банальное:
– Как?! Ты уже не девушка?!
В последние месяцы мы очень интенсивно на эту тему просвещались с помощью Интернета и достигли таких высот в теоретическом познании межполовых отношений, о которых, вполне возможно, и наши родители не подозревали. Но все вчетвером торжественно решили, что и Мария, и Вера с Катей так называемую дефлорацию будут проходить со своими законными мужьями. Ну а все остальное следов не оставляет, значит, можно творить что угодно. Главное, чтобы определенные жидкости не попадали куда не надо. Потому что мы вычитали о возможности забеременеть даже девственницам.
А уж тем более такие понятия‑различия, как девушка‑женщина, мы осознавали прекрасно. Именно поэтому и я подумал, что Машка за эти пару дней как‑то «сорвалась» и что‑то натворила.
Подумал, высказался и сразу получил наказание в виде впившихся мне в руку ноготков.
– Дурак! Совсем не соображаешь?
– Ну так ты же сама сказала.
– Что я сказала? Что женщиной стала? Недоумок! Забыл, что значит быть взрослым? – Когда она злилась, могла и глаза выцарапать.
– А‑а‑а! Конечно помню, – сообразил я, одновременно загораясь жутким любопытством. – Ну? И как оно?!
– Выше крыши! – в полном восторге закатила Машка свои прекрасные глазки. – Я даже испугалась вначале, так меня заколотило.
По всем логическим и научным выкладкам, которые мы почерпнули в Интернете, получить оргазм в возрасте одиннадцати лет считалось невозможным. По крайней мере, являлось общепринятым фактом, что подобное удовольствие в таком возрасте – явление крайне редкое. Ну а вот у Машки получилось. И не верить ей я даже не подумал. Уж на что она была стервой и гадкой девчонкой иногда, но врать никогда не врала, тем более в нашей компании мы давно сделали правду основным законом.
Так что «взрослой» она и в самом деле стала однозначно. Но затащила она меня за сарай вовсе не с целью высказаться, а с желанием «порадовать» своими очередными вожделениями.
– Поэтому разгружай быстрее машину, и мы тебя ждем на чердаке! Срочно хочу попробовать оргазм от тебя. Это раз. А во‑вторых, ты просто обязан будешь научиться доставлять такое же удовольствие лисичкам. Им тоже хочется.
Я сделал безуспешную попытку вырваться из ее хватки.
– Ну так у тебя тоже вроде неплохо получается. Тем более ты сейчас лучше знаешь, где и как, сама ведь прочувствовала.
Она резко прижала меня к стене сарая, схватив за горло. И вот тогда я с ужасом понял, что ростом ниже Машки. И чуть ли не слабее. Она буквально нависала надо мной, исторгая из себя злобу и недетскую строгость.
– Раб! Ты сегодня будешь замучен насмерть, если хоть на капельку ослушаешься приказов своей королевы! Понял?
Если бы она меня уговаривала, я бы быстрее согласился на любые игрища, но и в данном варианте я не посмел ослушаться. Прошипев свое согласие, остался в одиночестве и, растирая шею, отправился завершать разгрузку машины. Отец собирался выехать в обратную дорогу всего лишь через час. Ему очень нравилось ездить ночью, когда дороги свободны и ничто не ограничивает максимальной скорости.
Он‑то уехал, а мне после ужина пришлось взбираться на чердак. Вот тогда с еще большей силой я пожалел о безрассудности собственных родителей: Машка где‑то достала фильмы с элементами эротического садо‑мазо. И это лето у нас прошло под аккомпанемент нового, кардинально измененного репертуара ролевых спектаклей. Названий было много, прямо дикое разнообразие, уж поверьте изощренным девичьим фантазиям. Они и без меня придумывали такое, что только титулы могли бы составить весьма интересную книжицу для сексуальных извращенцев и любителей групповухи.
И больше всего доставалось мне. На меня надевали ошейник, навешивали цепи, и я поражаюсь, как кандальный звон и лихие выкрики ни одного раза не привлекли к нашим игрищам внимания деда с бабкой. Ну, Назар‑то был глуховат с самого детства, да и излишним любопытством никогда не страдал. А вот почему бабушка не полюбопытствовала: чем внучек с внучками занимаются? Чего это они целыми днями или на сеновале, или на чердаке сидят? Мало того, мы и ночами стали проводить большую часть времени или за просмотром фильмов, или разыгрывая очередные сценки. И ничего! Никакого к нам внимания!
Это я позже понял, что любимая бабулечка серьезно болела. Сердечко пошаливало, а к врачам так и не обращалась. Все какими‑то народными средствами пользовалась, какие‑то травы да настои пила. Особенно на ночь, для крепкого сна, как утверждала. Получалось, она не лечилась, а просто спасалась от бессонницы, загоняя себя и усугубляя нездоровое состояние.
И осенью, в начале октября, бабушка Марфа умерла. На похороны из нас никого не взяли. Лишь на осенних каникулах мы в первый день приезда подались на ее могилку и пару часов просидели вчетвером на лавочке. Переговариваясь о своем, раскрывая самые сокровенные тайны и как бы советуясь с самым любимым и искренним в своей любви к нам человеком. Могло показаться странным, но Машка почему‑то задумала оправдаться перед умершей и словно на уроке поведала, глядя на венок, о самых основных наших шалостях. А потом добавила:
– Если до заката нам никакого знака не будет, значит, мы все делаем правильно и бабушка на нас не сердится!
Я не удержался от возражений:
– Солнце и так уже наполовину село. Да и какие могут быть знаки с того света?
– Мы догадаемся, когда увидим что‑то странное и непонятное. Я читала.
– Где?
– Где надо, там и читала! А ты не знаешь, так сиди и помалкивай! – окрысилась на меня наша королева.
Ничего не оставалось делать, как вздохнуть и смириться. И с какой‑то потаенной надеждой ждать любой странности в округе.
Увы! Ничего не произошло. А может, мы просто не туда смотрели и не к тому прислушивались. Но любящая бабушка Марфа так и не отозвалась. И никто из живущих посторонних не догадался подслушать наши откровения со стороны. Потому что наверняка бы изумился и принял бы меры. Хотя бы рассказал родителям. Потому что сами мы ни полусловом о наших игрищах никому рассказывать не осмеливались. Давали страшные клятвы и нарушать их не собирались.
Солнце закатилось, Машка вскочила и потянула нас в дом:
– Быстрее! Родители сейчас уезжают, и надо показать, что мы послушные и хорошие. Слушаемся деда Назара и будем ему помогать по хозяйству.
Опять‑таки и показывать особо не пришлось. Наши родители даже на миллиграмм не засомневались в том, что их чадам в Лаповке будет плохо. Смерть бабушки Марфы на устоявшиеся стереотипы не повлияла. Опека добрейшего, пусть и глуховатого Назара их устраивала полностью. Тем более что и общее мнение про нас у отцов и матерей превалировало одно:
– Так ведь и они уже не малыши! Двенадцатый год, поди, идет каждому.
Но больше всего их успокоила наша великая артистка. Машка кивнула головой, сложила ручки на груди и с чувством урожденной «матери Терезы» пообещала:
– Не волнуйтесь, я присмотрю за младшенькими.
В тот момент я был готов убить эту притвору, исцарапать ей лицо и наставить синяков по всему телу. И она, кажется, это прочувствовала. Потому что, когда наши родители уже усаживались в машины и прощались с дедом Назаром, подошла сзади, ущипнула за бок и зло прошептала:
– Раб! Ты не имеешь права так смотреть на свою королеву! Сегодня я буду учить тебя смирению!
– Как хочу, так и буду делать, сучка! – не сдержался я, добавив подслушанное у старших ребят ругательство.
Ну и получил по полной программе, как только мы остались вчетвером в моей комнате. Теперь нам и на чердаке можно было не прятаться и даже шуметь сколько влезет. Назар спал крепко, слышал плохо, и в наши комнаты вообще никогда не заглядывал. И если бабушку Марфу или родителей Машка и лисички сильно побаивались, то к добрейшему двоюродному деду относились в плане потенциальной угрозы как к пустому месту. Вот так для меня начался очередной круг издевательств и сексуального унижения.
Не могу сказать, что все уж так не нравилось в наших игрищах. Нравилось. Мне этого хотелось. Это было жутко интересно и познавательно. Но если уж быть до конца откровенным, хотелось какой‑то гармонии, красоты, ласки и нежности. Я стремился к какой‑то одухотворенности, сказочности, тянуло к спокойному и доброжелательному познанию, к равноправным отношениям в нашей маленькой компании. А получалось совершенно вопреки природе: я, пацан, ратовал за романтические и добрые спектакли, а девчонки насаждали садизм и издевательства. Хотя в отношении Верочки и Катеньки это утверждать не берусь. Скорее всего, и на них сказалось дурное, крайне негативное влияние нашей раздухарившейся королевы. Похоже, для близняшек наша лидер стала настолько авторитарной, харизматичной и образцовой, что они слегка тронулись в этом отношении психически. Доходило до того, что Машка себе позволяла их шлепать, бить, пинать и заставлять вытворять что угодно, а они на нее продолжали смотреть с восторгом, преданностью и любовью. Одного шага не хватало до падения на колени и возношения молитв. Благо что мы об этом не знали и воспитывались в полном атеизме. И даже порой, сильно побитые и плачущие, они моментально превращались в цепных псов и накидывались на меня, достаточно было только пальчику королевы указать в мою сторону.
С одной Марией я бы, конечно, справился, но против трех у меня не было ни малейших шансов. И они с каждым днем все с большей наглостью пользовались собственной безнаказанностью. И если бы только это омрачало мою жизнь.
Осень, зима и весна прошли для меня в недовольстве собственным телом: я подрос всего на один‑единственный сантиметр, зато набрал в весе девять килограммов. Продолжая оставаться подвижным и вертким, я в то же время стал превращаться в несколько скособоченного, неприятно выглядящего мальчугана. Ко всему прочему и в лице моем стали проявляться странные черты не то чтобы уродливости, но весьма неприятного, отталкивающего свойства. Я стал замечать, что при виде меня все больше и больше людей напрягались, откровенно кривились и старались как можно скорее избавиться от моего общества. Меня это в душе ранило невероятно.
Понятно, что все мои старые знакомые, а тем более родные и близкие по инерции видели во мне все прежнее и легко узнаваемое, но вот восприятие со стороны посторонних людей менялось однозначно в худшую сторону. Скорее всего, именно по этой причине у меня не появилось ни одного нового друга или товарища. Со мной вообще к лету перестали общаться все одноклассники и ребята из других классов. Мало того, начались странные попытки меня обидеть, поколотить или как‑то унизить. Вроде бы и незаметно, но отношение ко мне стало превалировать как к ущербному, покалеченному или недоразвитому. А уж в детской среде сверстники, как правило, становятся очень жестокими и циничными, как только речь заходит о неполноценных или неприятных на вид детях.
И когда мне пошел тринадцатый год, я на собственной шкуре стал испытывать весь гнет моей непроизвольной уродливости. Я стал самым маленьким, самым слабым, непропорционально растолстевшим и с физическими недостатками на лице. И, несмотря на отличную учебу, в моем классе мне оставалось только парочку шагов сделать, чтобы превратиться во всеобщего изгоя.
Вот тут раскрылась и другая сторона моей крепкой, неразрывной дружбы с девчонками. Они так рьяно встали на мою защиту, что в течение четвертой четверти все нападки, оскорбления и насмешки в мою сторону прекратились полностью. Причем и Машке, и близняшкам пришлось ради моей защиты развязать целую войну. И не простую войну, а страшную и жестокую. На каждое плохое слово в мою сторону они отвечали сотней слов. Да еще и таких, что любой хулиган предпочитал забыть обо мне и о моих подружках до конца жизни, чем еще раз быть осмеянным. Ну а если все‑таки распускал руки и начинал кичиться силой да бойцовскими качествами, то его победа оказывалась временной, а чаще всего пирровой. Физическое совершенство ему не давало малейшего преимущества там, где за дело бралась Машка. Наша королева в выборе средств щепетильностью не страдала. Зная суть межличностных отношений между мальчиками и девочками лучше многих старшеклассников, она могла так опозорить и унизить объект своей ненависти, что те переходили в другие школы. Или могла легко натравить врагов друг на друга. Вплоть до того, что мило целовалась с парнями постарше. Моим обидчикам, а также тем, кто ссорился с моими защитницами, все равно доставалось втройне.
Так что войну мы выиграли. Вернее, выиграли мои подружки.
Но! Произошло парадоксальное явление! А может, и нет? Может, все вполне логично и закономерно? Но с тех пор я попал в еще большее, можно сказать, окончательное рабство. Жалкие крохи свободы рассыпались полностью под ударами действительности. Моя зависимость от подружек стала полной и бесповоротной. Они за меня сражались и победили. Но теперь я уже стал им принадлежать как вещь. Кажется, именно тогда и стали проскальзывать в обращении ко мне с их стороны такие обидные прозвища, как Подошва, Пончик и Каблук. И я ничего не мог этому противопоставить. Ведь если до «войны» за Борьку Ивлаева я еще пытался порой что‑то менять и чему‑то сопротивляться в наших играх, то после окончательной победы, когда мы на летние каникулы приехали в нашу Лаповку, я даже мечтать о свободе почти перестал. Подружки прижали меня окончательно. Тем более что физически к тому времени даже любая из близняшек стала гораздо сильнее меня. Не говоря уже про Машку, начавшую невероятно интенсивно заниматься как вообще спортом, так и всеми видами единоборств в частности. А что может быть обиднее для мальчика, когда его сверстница‑девочка в любой драчке легко нанесет ему поражение? Хуже бывает лишь в случае, когда он сам, по собственной глупости начинает эту драчку. Поэтому я старался все меньше спорить, почти перестал возражать, а уж тем более прекратил бунтовать. Исключения случались только во время навязанной мне роли «бунтующий раб».
Да уж, без горестного вздоха о таком не вспомнишь.
Но зато именно на летних каникулах, на тринадцатом году нашей жизни мы впервые соприкоснулись с тайной. Причем не просто с чем‑то эфемерным и малозначительным, а с великой, непостижимой и жутко притягательной тайной. И с той самой поры нас помимо интимных игрищ, крепкой дружбы и единой фамилии связало еще и секретное расследование. А попытки раскрыть эту самую тайну и привели к тому, что наша жизнь превратилась в череду сплошных трагических приключений.
Началось все буднично и однообразно. Проснувшись теплым июньским утром раньше всех, я, написав короткую отвлекающую записку, попытался спрятаться от девчонок на чердаке и предаться своему любимому увлечению: составлению из горы деталей действующего в моих фантазиях устройства. Понятно, что дед Назар к тому времени уже давно копошился по хозяйству, но даже приготовленный им и оставленный для нас на столе горницы завтрак не соблазнил меня спуститься вниз и перекусить.
Следующей после меня проснулась стервозная Машка. Она тоже, как и я, имела свою персональную комнату и поэтому позволяла себе частенько просто поваляться в кровати, лениво потягиваясь и впадая в дрему. Но если она уже вставала, то спать из нас никто не имел морального права. Вот и тогда она закричала на весь дом:
– Борька! Лисички! А ну бегом ко мне!
Еще и в стенку пяткой стала колотить, подгоняя спящих в соседней комнате близняшек. Судя по их довольному и счастливому визгу, Вера с Катей примчались и бросились в кровать к своей королеве сразу же. И на какое‑то время все трио притихло, видимо лисички исполняли очередные прихоти нашего лидера. Я уже и обрадоваться успел, что обо мне забыли и оставят в покое хотя бы до обеда, но вздрогнул от нового истерического вопля:
– Борька! Я долго буду тебя ждать?!
Паяльник выпал у меня из рук, и тело уже предательски устремилось на этот гневный зов, когда остатки силы воли и духа противоречия все‑таки заставили меня замереть на месте.
«Не пойду! Тем более что сразу не пошел. – В душу стало заползать нехорошее предчувствие. – Эта сучка еще больше рассердится, что сразу не явился. И вообще! Они ведь поверят записке! Ха‑ха! И пусть поищут меня в скалах! Вот будет здорово!»
Не поверили. Вернее, Мария сразу что‑то заподозрила и стала обыскивать все хозяйство с криками выжившей из ума старухи:
– Он точно от нас прячется! Подошва, выходи по‑хорошему! Не хочешь? Ну, погоди! Девочки, ищем его, быстро! Я осматриваю двор, ты, Катька, – сарай. Верка, глянь на чердаке!
Она, как всегда, близняшек перепутала, потому что наверх ко мне заглянула Катерина. Ее глаза округлились при виде меня, сжавшегося за столом и умоляюще прикладывающего указательный палец к губам:
– Ш‑ш! Катенька, не выдавай! Пусть они еще поищут.
Зря я ее опознал, она, как обычно в таких случаях, разъярилась, а ее рот открылся до максимума, исторгая злорадный крик:
– Здесь он! На чердаке прячется!
– У‑у, предательница! – только и промычал я в расстройстве, понимая, насколько мне сейчас придется несладко.
Топот ног в нашу сторону подтвердил мои опасения, и вскоре я уже отыгрывал сцену «подлый, взбунтовавшийся, но вовремя пойманный раб с помощью жутких мучений признает свои грехи и просит милосердного прощения». Следов ало к этому титулу добавить и еще несколько фраз: «Причем просит долго, нудно и напрасно! Ибо милосердия ему не видать до конца дней своих, которые отныне сочтены однозначно!»
В самый разгар проводимых надо мной притворных издевательств, когда Машке оставалось совсем чуть‑чуть до оргазма, в калитку, выводящую на улицу, громко замолотили колотушкой. Метнувшаяся к чердачному окошку Вера так и присела на месте от страха.
– Там участковый и двое военных! – зашипела она.
– Одеваться! – дала Машка команду, и мы облачились со скоростью бойцов спецназа в свои детские тряпочки и побежали за ней, выслушивая на ходу распоряжения: – Молчать и делать вид, что ничего не знаете, ничего не видели и ничего не понимаете! Если что, кивайте на меня, я им все растолкую!
В общем, во двор мы все равно выскочили словно зачумленные, явно виноватые и потерянные. Но кажется, нежданные гости на наше состояние не обратили ни малейшего внимания. Участковый, солидный и грузный дядька, лишь досадливо скривился:
– Хе! Назар, как всегда, ничего не слышит. И из хлева не вылезает. Или, скорее всего, сейчас на дальнем лугу сено косит. А уж во время работы по сторонам он никогда не смотрит.
– Так давай хоть детей расспросим, – предложил один из военных. – Гляди, какие они шустрые и глазастые, наверняка если ничего не услышали, то уж точно что‑то заметили. Правда, красавица?
Он добродушно заулыбался уже совершенно успокоившейся Марии, а нам троим, остановившимся на крыльце, приветливо махнул рукой.
– Да можно и спросить, – сомневался участковый, усиленно пытаясь припомнить, кого он перед собой видит. – Ивлаева, небось? А звать‑то как?
– Мария, дядя Петр, – степенно отвечала наша королева. – Что ль, не узнали?
– Ой, прости меня, Машенька! – оживился милиционер. – Я тебя совсем махонькой помню, а ты вон какой красавицей стала. Прям невеста уже!
– Ой, дядя Петр, скажете тоже!
При этом она так артистично, мило и застенчиво зарделась, что даже у меня в душе родилась уверенность, что те глупости, которые мы вытворяли всего лишь минуту назад, происходили если и не с нами, то уж точно не с Машкой. От удивления и осоловелости я попытался сильно сморгнуть и замотать головой, приводя себя в чувство и возвращаясь к действительности.
Что привлекло ко мне внимание другого военного.
– А тот малый чего так головой трясет?
– Да вы на него внимания не обращайте, – с сердобольным вздохом посоветовала наша стервоза. – Братишка наш меньшой, и в детстве головкой часто ударялся, и вот давеча, совсем недавно опять со всего маху в стенку врезался. Стенке хоть бы что, а вот ему иногда больно.
Все три гостя не сдержались и загоготали, словно гуси. Но и про дело не забыли. Участковый прокашлялся и стал расспрашивать по сути:
– Вы тут Яшку когда в последний раз видели?
Общепризнанный деревенский дурачок Яшка на этот край забредал крайне редко. Лет тридцати, вечно пьяненький и в великоватом для него черном картузе, он давно являл собой единое целое с деревенским пейзажем. Безобидный, никого не трогал, кормился и спал у своей старшей сестры, а все остальное время чаще проводил возле сельпо, стоически и жалобно выпрашивая стаканчик винца у заседающих там на завалинке деревенских мужиков. К слову говоря, того самого стаканчика ему и хватало на весь день полупьяного существования. Никогда никому он не мешал, ни в какие неприятности не влезал, так что такой к нему повышенный интерес казенных людей удивил нашу Марию. Она пожала плечиками и мотнула головой:
– Дня три уже не видели.
– О! А когда в последний раз видели, куда он шел и что делал?
– Что делал? Да как всегда, пошатывался, – тщательно припоминала каждую деталь наша стервоза. – И песню себе под нос напевал. Сразу после обеда это было. Да, точно! И в лес он, вон туда отправился.
Все три гостя между собой переглянулись и печально кивнули головами. А мы замерли на крыльце, боясь вздохнуть: наша «старшенькая» очень много недоговаривала из событий трехдневной давности. Хотя мы еще не могли осознать, для чего она это делает.
– А что случилось‑то, дядь Петр?
Участковый с некоторым сомнением почесал щетину на скуле, но глаза девочки смотрели на него с такой честностью и доверием, что он не смог не ответить:
– Да вот поди, три дня назад этот Яшка и пропал. А перед тем у сельпо пару часов распинался, что уходит в лес и больше никогда не вернется. Жаловался, что ему такая жизнь надоела, и он будет искать лучшей доли.
Машка с истинно бабьим испугом всплеснула ладошками:
– Да никак руки на себя наложил? Мог ведь и повеситься спьяну!
Опять участковый переглянулся с военными, и один из них тоже не выдержал требовательного тона сердобольной девочки и поспешил ее успокоить:
– Ну это вряд ли. Мы тут с нашими бойцами весь лес прочесали, все скалы облазили и все пещерки просмотрели. Ни слуху ни духу от вашего Яшки не осталось. А значит, либо слишком далеко отсюда забрался, либо… – Он сделал паузу и развел руками. – Либо его волки съели.
– Да сколько с тобой спорить? Какие тут у нас волки! – возмутился участковый, возобновляя наверняка старые споры. – Их еще до Второй мировой всех повывели.
– Где тогда пропажа? – завелся и второй военный. – Два дня – коту под хвост! Все рядовые над нами смеются: какого‑то бухарика отыскать не можем. И был бы хоть кому нужен. Тьфу!
После чего все трое вежливо попрощались, решив не искать деда Назара, да и подались в центр деревни. А наша штатная «королева» тщательно заперла калитку и, строго стреляя своими глазками, завела нас всех в дом. Там уже Катерина не выдержала:
– А чего ты им всего не рассказала?
Вот тут и ей досталось. Правда, без рукоприкладства.
– Закрой рот, дурочка! И не открывай без моего приказа! Так вот, а теперь молчите и слушайте внимательно. Никто и никогда из вас не имеет права даже подумать о том, что вы видели или краем уха слышали три дня назад. Во‑первых, вам никто не поверит и вас просто сдадут в дурдом! Согласны?
С такой глупостью соглашаться не хотелось, как и попадать в дурдом. Тем более что нашему лидеру мы верили безоговорочно. Поэтому оставалось только с пониманием кивнуть и слушать дальше.
– Во‑вторых, нас могут обвинить в непредумышленном убийстве. И тогда посадят в тюрьму. Вы этого хотите?
В тюрьму мы не хотели еще больше, чем в дурдом, поэтому все трое отчаянно замотали головами. Машку это успокоило, и она, мечтательно прикрыв пушистыми ресницами свои глазки, подвела итог:
– А в‑третьих, нам эта дырка и самим пригодится.
С того самого момента пять лет нашей последующей жизни прошли под сенью ее величества тайны.

Глава третья
Пропажа Якова

Про тот день и события вокруг Яшки следовало рассказать и обрисовать всю суть с максимальными подробностями. Потому что с того самого дня все началось.
Хотя инициатором и провидицей великой тайны стала именно Машка, каким‑то нюхом предугадавшая первый поворот судьбы. Ибо как она догадалась заговорить, ублажить и выведать у деревенского дурачка то, в чем он и сам сомневался? Во все времена Яшку никто в упор не замечал: идет себе тень, да и ладно. Часть деревенского пейзажа, вечный страдалец и пьянчужка. Разве что сердобольные женщины порой дадут ему кусочек чего вкусненького да мужики под праздничное или хмельное настроение стаканчик к калитке вынесут.
Вот и три дня назад мы Яшку вначале не заметили. Как и раньше не замечали, когда он проходил. Мы – это я имею в виду себя и лисичек. Зато Машка сразу напряглась и забормотала вслух:
– Куда это он так разогнался? О как чешет! И трезвый, похоже. Даже не шатается.
Мы тоже повернули головы в сторону улицы, сообразили, кого видим, пожали равнодушно плечами и вернулись к нашему обеду, проходящему прямо на открытой веранде. Зато нашей королеве словно шило в одно место попало. Она вскочила с места, вихрем метнулась к калитке и голосом сердобольной матери обратилась к деревенскому дурачку:
– Добрый день, дядя Яков! Куда так спешите?
Пьянчужка замер на месте, явно растерянный и ошарашенный. Ведь к нему подобным образом, да еще с такой вежливостью, похоже, никогда в жизни не обращались. Как только не обзывали по простоте душевной и черствости людской. И просто «Яшка» в этом длинном списке считалось самым достойным даже со стороны карапузов. А тут на тебе: «дядя», да еще и с полным именем. Поневоле тормоз сработает. А Машка еще и дальше удивлять продолжала:
– Вечно вы, дядя Яков, куда‑то торопитесь. Совсем, видимо, заботы одолели?
Вот только после этого нам стали понятны предпосылки начавшегося разговора: наша лидер компании решила поиздеваться над взрослым человеком. Так сказать, в порядке инициации процесса и приобретения опыта. Кажется, такие мысли мелькнули в голове не только у меня, потому что близняшки хитро переглянулись и с вожделением стали хихикать. А замерший дурачок попытался улыбнуться и промямлить нечто утверждающее:
– Ну да, я как все. Работы хватает.
Хотя все в округе прекрасно знали: из полезных дел этот бездельник только грибы любил собирать, изредка ворочать вилами подсыхающее сено да частенько спать в летнее время в свежескошенных охапках травы.
– Ой, так ведь обед сейчас, работники кушают! – издевалась наша подружка. – А вы все в трудах да заботах.
Издевки в ее словах Яшка не заметил. Наоборот, приосанился и расправил плечи.
– Да, я такой.
Хотя даже мы понимали: от сельпо он сбежал лишь по той причине, что ему там или строго отказали в стаканчике дармовой выпивки, или вообще выгнали с глаз долой. И все это совпадало на двести процентов.
Но ведь наша старшенькая подружка хотела развлечений, и добиваться своего она умела.
– Дядя Яков, а вы стаканчиком винца угоститься не желаете? – Видя изумление, проступившее на лице даже такого любителя халявы, она с сияющими честностью глазами добавила: – Нам дед Назар целую бутылку оставил и разрешил потчевать любого односельчанина одним стаканчиком в честь его дня рождения.
Пьяница замычал от тяжких мыслей, припоминая, в самом ли деле у глуховатого Назара сегодня праздник, ибо любые именины для него всегда тоже были радостным днем. Чтобы ложь сразу не раскрылась, Машка приглашающим жестом указала во двор:
– Заходите, дядя Яков, сейчас нальем. – И, оббежав сомневающегося в такой удаче гостя, поспешила к веранде первой. – Вера, принеси гостевую бутылочку из подвала. А ты, Катя, – стакан с кухни.
Пока лисички, чудом угаданные по именам, мотались за указанными вещами, мне тоже нашлась работа:
– Боренька, а ты сделай бутерброд.
Как я ее ненавидел за это слащаво‑приторное, набившее мне оскомину обращение при взрослых! Столько тайного смысла, угрозы и стервозности вкладывала подружка порой в это ласкательное имя, что мне ее убить частенько хотелось.
Но я со вздохом лишь приступил к сооружению большого бутерброда. Пока проходили подготовительные мероприятия, разговор между тринадцатилетней соплячкой и тридцатилетним забулдыгой продолжался:
– За грибами в лес собрались аль за ягодами?
– Да, за ними… – Хотя корзинки при нем не было, лишь в левой руке у Яшки только и виднелся, что зажатый пальцами картуз. – Надоть собрать малость.
– А мы пока еще и грибников не видели. Неужели беляки пошли?
– Хе‑хе! Грибники здесь в любое время ходят, – как‑то неосознанно ответил гость. – Да и не в беляках дело.
Проследив за его взглядом, прикипевшим к устанавливаемой на стол бутылке, мы поняли, что пьяница теперь думает только о стаканчике вожделенного винца. Но наша язвочка процесс наливания растянула по максимуму.
– А что же тогда грибники собирают, если грибов нет?
Яшка уже держался правой рукой за стакан и жадно сглатывал слюнки.
– Грибники тоже разные бывают.
– Просто гуляют?
– Ага! Шастают туда‑сюда! Из дырки в дырку, словно крысы возле сельпо. Да ты наливай, малая, не тяни!
– Только вы, дядя Яков, нас не выдавайте, что мы вам налили, – просила Машка, хитро подмаргивая нам и наполняя граненую посуду доверху. – Может, дед Назар вас и не имел в виду, когда всех угощать разрешил.
– Имел, конечно имел, – дрожащим голосом прохрипел дурачок. – Мы с ним старые друзья. Он тоже грибника не раз видел.
К тому моменту его дрожащая рука поднесла стакан к губам, и выпяченный кадык резко заходил от дерганых, громких глотков. Смотреть на такое питье было не просто неинтересно, а даже противно. Мне по крайней мере. Потому что мои подружки наблюдали за этим действом с нездоровым интересом. Кажется, они уже заранее упивались зрелищем жутко пьяного, ничего не соображающего и ползущего по дороге мужчины.
Вино у нас было отличное. А так как в нашей семье из родителей его почти никто не пивал, то запасов скопилось изрядно и вряд ли дед Назар заметит исчезновение даже десятка бутылок. Высокое качество даже Яшка оценил. Прикрыл глаза и, причмокивая, похвалил:
– Благодать!
А когда открыл глаза вновь, в них уже плескался океан удовольствия с морями безумия и любви ко всему миру.
– Хорошо‑то как! Дай бог здоровья дядьке Назару и вам, милые детишки!
– Бога нет, – вырвалось у меня. – А вот закусывать надо!
Я чуть ли не насильно вынул у него из руки пустой стакан и вложил в него бутерброд.
– Боренька, – сразу послышался стервозный, полный скрытой угрозы голосок, – мы и без тебя разберемся. Не лезь к старшим, малыш, со своими нравоучениями.
Впервые при посторонних Машка обратилась ко мне так уничижительно. И пока я переводил дух от бешенства и глотал готовые вот‑вот сорваться слова бунта, за меня неожиданно вступился деревенский дурачок. Причем голос его странно окреп, а язык трепался как помело.
– Не ругай его, деточка. Может, он и прав по поводу Бога. Потому как иначе за бога придется считать любого грибника. Ха! А то и меня самого! Я ведь тоже знаю, как пролезть в дырку.
– А мы вообще в любую дырку пролезть можем! – похвасталась Катька.
– Потому что мы худенькие, – пояснила Верка.
– Дети вы еще, – заважничал пьяница, косясь на отодвинутую на дальний край стола бутылку. – Рано вам про такие вещи слушать, да и не про дырку в заборе я говорю.
– А про какую? – залебезила перед ним Машка. – Расскажите, дядя Яков! Нам так интересно.
– Еще чего! – буркнул Яшка. – Да так за мной вся деревня уйдет. А оно мне надо? Они и там станут пить и жрать, а мне даже стаканчика не нальют. Сволочи!
Хорошее и крепкое вино подействовало сразу на ослабленного выпивкой алкоголика. Его настроение менялось, как осенний ветер. Он теперь вспомнил наносимые ему ежедневно обиды и стал злым и раздраженным. Так что и дураку было понятно, что никакими своими секретами он с детьми делиться не собирается. Но ведь для моих подружек в первую очередь важен сам процесс издевательств. Да и какие могут быть секреты у дурачка? Смешно даже нам слышать про какую‑то дырку. Поэтому королева только продолжила свою коварную игру слов, кривляний и жеманства:
– Дядя Яков, но мы вот вас любим, уважаем. Даже… – Она сделала большие глаза и перешла на самый возможный в ее возрасте доверительный тон: – Если вы про нас никому не расскажете, мы вам еще винца нальем.
Это уже считалось в Лаповке аттракционом невиданной щедрости. Минут через пять Яшка бы и сам ушел к своей ближайшей лежке и преспокойно бы там валялся до самого утра. Об этом все знали и второй стакан никогда, ни при каких обстоятельствах не наливали. А тут, можно образно сказать, алкаш получил неожиданный удар под дых. От полученного предложения его рожа украсилась глупой улыбкой, а рука сама потянулась к стакану. Соображаловка, правда, еще осталась: заметив, что правая рука занята бутербродом, Яшка лихо водрузил свой незабвенный черный картуз на голову, перехватил закуску в левую руку, и только тогда пальцы правой сжали граненый сосуд.
– Наливай!
И вот когда он выпил второй стакан, то в течение следующих пяти минут его и прорвало. При всей своей скупости и тугодумии, деревенский дурачок кое‑что умудрился заметить на околицах родной деревни. А именно: одного весьма странного грибника, который примерно раза два‑три за лето ходил по окрестностям да раз, максимум два в остальные времена года. Чужак, но всегда одетый по сезону. Старый на лицо, но весьма крепкий телом. Молчаливый и ни разу ни с кем не заговоривший. Мало того, никто и никогда не мог похвастаться, что хоть раз лично встретил его на околице. А услышав парочку подобных утверждений из уст Яшки, лишь подняли его на смех и прогнали прочь.
Вот деревенский дурачок и обиделся на односельчан, вот потому никогда больше ни с кем на эту тему не заговаривал. И только второй стакан хорошего вина его расслабил в детской компании. Наверное, почувствовал себя равным по развитию с нами… Но наиболее странной деталью из его рассказа показалось утверждение, что странный грибник появляется возле деревни из одной дырки, а затем, пройдя большой отрезок по лесу к скалам, исчезает в другой дырке.
Пока мы втроем переваривали эту сказку, раскрыв рты, Машка продолжила свои эксперименты как по спаиванию, так и по вытягиванию дополнительных сведений. Она налила третий стакан и с придыханием спросила:
– Дядя Яков, а что за той дыркой?
Скорее всего, именно ее неопытность и предопределила дальнейший ход событий. Третья доза оказалась лишней во всех отношениях. Во‑первых, гость перестал соображать и давать дальнейшие сведения. Только и прохрипел:
– Не знаю, что там. Не был! Но сейчас обязательно побываю!
А во‑вторых, лишний стакан лишил алкоголика последнего чувства самосохранения. Так и сжимая в левой руке не надкушенный бутерброд, он резко развернулся и вихляющей походкой поспешил на улицу. А потом сразу повернул в сторону леса. Лидер нашей компании только и ждала этого момента.
– За ним! Выследим, куда он идет, и посмотрим на эту загадочную дырку.
Но только мы подошли к калитке, как со стороны хлева показался дед Назар и с самой сердечной улыбкой попросил:
– Детки! Помогите мне одну курицу поймать. Шустрая, змеюка, а мне вам на ужин бульон сварить надо.
Отказывать в подобной просьбе мы не имели ни морального, ни юридического права. Тем более что дед нас просил о подобном очень редко, баловал во всем остальном и никогда даже полусловом не вмешивался в наши детские дела, игрища и интересы. Мало того, Машка решила, что с просьбой мы справимся моментально. И уж пьяницу на заплетающихся ногах легко отыщем в лесу только по одному запаху. Далеко не уйдет. Именно эти слова прошептала нам наша королева и первой бросилась на ловлю строптивой курицы.
Времени мы и в самом деле много не потеряли. Но, как это всегда бывает в азарте погони и беготни, потерю лишней минуты не заметили. Потом минуту потеряли на маневр вокруг хлева, чтобы дед Назар не связал наше исчезновение с походом в лес без разрешения. И только тогда бросились по следу. Шли мы грамотно, по двое с каждой стороны тропы, растянувшись широкой цепью и держа друг друга в поле видимости. Причем двигаться мы умели довольно неслышно, быстро и по оптимальной дороге. Благо что каждый кустик, ямку и овражек в окрестностях знали лично.
Да все без толку. Яшка словно сквозь землю провалился. Сколько мы его ни искали, как ни прочесывали местность, даже следа не нашли.
Понятно, несмотря на все наши детские фантазии и восторженное отношение к сказкам, реалии нашего мира нам не были чужды. И после бурного обсуждения пришли к единственно верным выводам, коих насчитывалось всего четыре.
Яшка затаился, когда заметил нас идущими по его следам, а потом вернулся в деревню.
Деревенский дурачок сразу повернул с тропы и отправился в сторону скальной гряды, хотя мы потом и там побывали.
Либо перешел на бег, что в его состоянии можно было исключить на девяносто девять процентов, оторвался от нас и теперь спит где‑то в самом дальнем и дремучем участке леса.
Ну и последний вывод: дыра все‑таки существует на самом деле. Просто мы ее не смогли отыскать. Яшка туда забрался, спрятался и теперь отсыпается. Как бы долго он там ни находился, все равно, когда проголодается, выберется, вернется в деревню, и мы его легко расспросим во второй раз уже проверенным способом. Тем более что Машка была уверенной на все сто процентов:
– Любой алкаш всегда возвращается на то место, где вкусил халяву. Так что будем ждать. Тем более что и так сумерки приближаются. – Она осмотрелась, приосанилась, входя в роль очередной повелительницы, и воскликнула: – Сегодня, мои верные амазонки, мы поймали коварного индейца из проклятого племени жабоедов, и чем быстрее мы выведаем все их военные тайны, тем безоговорочнее станет наша окончательная победа! Хватайте его и тащите на допрос!
Понятно, кто в тот вечер оказался подлым индейцем и кого кровожадная королева заковала в кандалы и облачила в ошейник. За исчезнувшего Яшку отдуваться пришлось мне.
Потом еще два дня пролетели в том же русле. Ну а потом пришел участковый с военными, и нам стало известно о пропаже деревенского дурачка. И сразу некоторые детали показались еще более таинственными и притягательными. Вот почему Машка так быстро, хитро и обманно спровадила троицу нежданных визитеров, затолкала нас в дом и выдала сакраментальную фразу:
– Нам эта дырка и самим пригодится.
И даже я, относящийся ко всем затеям, инициативам и начинаниям со стороны Машки с содроганием и боязнью, загорелся идеей отыскать нечто загадочное, проникнуть туда, а потом… Хм! А потом и остаться там вопреки всем и вдали от всех! В полном одиночестве, радости и покое!
Поэтому и принял участие в розыске, разведке, установлению засад и круглосуточному порой бдению не просто «из‑под палки», а с самым большим, искренним энтузиазмом. Тем более что, находясь в лесу, я гораздо меньше в течение лета подвергался неприятным унижениям и все усиливающимся грубостям во время наших ролевых игр. Появился тайный, особо притягательный лично для меня смысл пребывания в Лаповке.
Увы! Ни единого подозрительного места, странной тропы, обрывающейся неизвестно куда, а уж тем более непосредственно загадочного Грибника мы в то лето не отыскали и не встретили. Мало того, дед Назар тоже всеми силами открещивался от своих знаний о каком‑то странном человеке, а спросить его напрямик, ссылаясь на слова пропавшего деревенского дурачка, мы не решились. Поэтому приняли утверждения «дяди Якова» за бред желающего опохмелиться алкоголика.
Но даже отсутствие каких‑либо положительных результатов в нашем новом деле не расхолодило желания продолжать поиски дальше. Вся компания вознамерилась искать странную дырку до победного конца, разве что решили слегка изменить способы и стратегию. В последний день каникул состоялось заседание нашего штаба, в котором под председательством строптивой королевы единодушно решили переводить наши поиски на технические рельсы. Поэтому и мне в кои‑то веки досталась кое‑какая должность, называемая попросту – техник‑электронщик. Мне вменялось в задачу создать, наладить, купить или украсть нужные нам для долгосрочного применения приборы, видеокамеры, датчики движения и прочие технические новшества современного мира из арсенала Джеймса Бонда.
Не такая уж и простая задача, но и за нее я взялся с рвением и удивившей даже меня решимостью. Еще и сумел вырвать под шум дождя дополнительные льготы в виде частичного освобождения моего участия в спектаклях и максимальной помощи в виде материальных средств для решения технических, весьма дорогостоящих вопросов.

Глава четвертая
Преступные вехи

Трудно избежать того, что уже случилось. Да что там трудно, вы наверняка скажете: невозможно! Хм! Спорить, конечно, не берусь, но ведь вполне может существовать, например, машина времени: вернулся назад и все подправил. Такого не бывает? Ручаться никто не станет, потому как если кто и имеет такую машину времени, то сам себе втихаря ею пользуется, в ус не дует и над нами посмеивается. Ибо раз существуют иные чудеса, то почему бы и в собственную молодость не вернуться?
Но это я так, к слову. Потому что вернуться в прошлое у меня все равно не получится, исправить содеянное тоже, так что каяться и биться головой об стену поздно. Что случилось – то случилось. А если подумать, то я даже в те времена не представлял себе, как именно можно избежать совершенных нами преступлений, вернувшись на день‑два назад в прошлое. Слишком уж все получалось предопределенным, роковым и неизбежным.
Хотя вначале, после памятных летних каникул с пропажей Яшки, все у нас стало складываться довольно благополучно, морально правильно и технически совершенно. С первого же дня занятий в школе Машка, а за ней и Верка с Катериной подались на всевозможные курсы единоборств, контактного и бесконтактного боя, курсы по обучению владением холодным оружием. Причем набросились на новые для себя дисциплины с таким желанием, спортивной злостью и целеустремленностью, что практически весь сентябрь я их только и видел что в школе. Даже на своих традиционных игрищах мы порезвились только раз или два.
Меня тоже вначале решили поднатаскать в ловкости и проворстве, выносливости и фехтовании, но в первые месяцы на это у девчонок не хватало времени.
Признаться, меня это сильно обрадовало и успокоило. Весь свой появившийся огромный резерв времени я употребил на обучение теории и на получение практических навыков в сложном деле осваивания, создания и отладки технических шпионских новшеств. В результате чего я к осенним каникулам в Кулибина или Билла Гейтса не превратился, но все‑таки сделал заметный шаг вперед в своем техническом совершенстве. Предметом моей первой, вполне заслуженной гордости стал прибор, срабатывающий на движение существа крупнее средней собаки в пределах сорока метров, использующий для этого автономное питание в течение недели и дающий сигнал на постоянно действующий компьютер. Прибор, конечно, был бесцеремонно содран и скопирован с лучших отечественных и заграничных образцов, но я ведь не собирался его патентовать. К тому же он легко собирался из того вороха деталей, который имелся в моем доме благодаря простому отношению к этому вопросу моего папаши.
Назвали мы прибор мигалкой и в первый же приезд в Лапу установили тройку над самыми потенциально перспективными перекрестками троп или лесных дорожек. Понятно, что за период коротких осенних каникул нам никто из вожделенных Грибников не попался, зато мы с десяток раз срывались по тревоге и мчались на место сигнала из‑за многочисленных деревенских соседей, которые занимались заготовкой дров, сбором лечебной коры и поздних грибов с ягодами. Зато радовало, что мигалки работают отлично, комп распознает сигналы без труда, и если со временем окутать весь лес стройной системой просмотра, то нужные нам личности попадутся в наши сети быстро. А там и сами дырки отыщем.
Вторая четверть так и началась для меня в создании приборов, их усовершенствовании и доведении подаваемых сигналов до идеального. Постепенно и иная разведывательная техника открывала в теории свои основные секреты.
Подружки мои тоже постепенно отбросили все ненужное и второстепенное в спорте, оставив только самое действенное и необходимое. А именно: бросились с рвением изучать карате, ходить в полуподпольный клуб славянской парализующей самообороны (уж не знаю, как они на этот клуб вышли, потому что в Интернете я и полслова не нашел о подобных методиках боя, как и о самом клубе) ну и продолжили с максимальной интенсивностью заниматься фехтованием. Более сильная и напористая Мария выбрала себе рапиру, а Катерина с Верой – шпаги. Ну и, так сказать, для тайного домашнего задания девчонки выбрали для себя метание ножей и сюрикенов. Причем о последнем их увлечении знал только один человек в мире. Как и страдал – тоже. Потому что именно мне приходилось приносить им разбросанные по месту для тренировок смертельные изделия из стали, сооружать чучела с определенными свойствами, а порой и самому становиться объектом слишком уж рискованных и жестоких тренировок. Наверное, именно тогда у меня и стало вырабатываться второе уникальное свойство. Помимо умения отличать жутко похожих лисичек я научился интуитивно отодвигаться с того места, куда что‑то летело. Не успевал еще нож сорваться с девичьей, как правило в тот момент дрогнувшей, ручонки, как мое тело смещалось в нужную сторону, уходя от попадания.
Криков при этом хватало:
– А если бы я в другую сторону бросила?! Как раз под твой отход?!
Но чаще мои подружки пристыженно замолкали, рассматривая кусок звенящей стали в том месте, где я только что находился. Это касалось только близняшек. Потому что Машка промазывала крайне редко, да и после своих промахов лишь желчно улыбалась и угрожала:
– Если я постараюсь, тебя ничего не спасет.
Жутко мне не повезло и в навязчивом желании нашей королевы научить меня умению не только защищаться от ударов, уколов рапиры или шпаги, но и самому вполне грамотно и эффектно наносить контрудары. Для этого меня часами заставляли отрабатывать одни и те же связки движений, действия при уходах противника с атаки и наиболее коварные выпады. Мало того, все эти тренировочные действия Машка придумала проводить в комнате или во дворе при рассыпанных под ногами мячиках. Они сотнями валялись у меня под ногами, а порой и специально бросались мне под ступни, вырабатывая у меня удивительные навыки при интенсивных движениях. Плюс ко всему еще один мячик я должен был на бегу подбивать ракеткой.
Как я в первые месяцы не поломал руки и ноги в падениях? До сих пор не пойму.
Я умирал в конце подобных тренировок и думал, что уже никогда не встану. Но уже через час меня гоняли снова, не делая никаких скидок ни на ущербность, ни на инвалидность. Может, это меня и спасало не раз в будущем, но в те часы тренировок я проклинал Машку и лисичек, готов был их убить и даже делал несколько непроизвольных попыток для этого. Благо что они все‑таки были гораздо лучшими фехтовальщицами, чем я, и умудрялись отбить смертельные удары.
Да еще и смеялись при этом над моими напрасными потугами.
Вот так мы и жили.
По существу, чуть ли не два года нашей жизни прошли довольно однообразно.
Девчонки совершенствовались в воинском искусстве, я поднимался по лестнице мастерства электронщика, программиста и создателя следящих систем.
Во время каждой поездки в Лаповку мы настойчиво искали Грибника и дырку.
После команды со стороны Машки мы собирались в любом удобном месте и продолжали наши затянувшиеся детские и давно переросшие в откровенно взрослые игрища. Разве что заповеди оставить девчонок девственницами для их мужей соблюдали со всей святостью и последовательностью.
Учились на твердое «хорошо», местами даже на «отлично».
В школе нас не трогали, родители в нас верили и совершенно не беспокоились.
А потом нам стукнуло по пятнадцать лет. И в нашу жизнь вошла череда неприятностей, крайне негативных последствий и целая череда преступлений.
Началось все с того, что всех ребят из нашего класса забрали на призывной пункт, где мы и прошли первые, так сказать, предвоенные сборы. И там меня комиссовали окончательно и по полной программе. Вам может показаться это смешным, но я просто мечтал отправиться на обязательную воинскую службу. Желательно в морской флот. Причем руководствовался при этом весьма здравыми рассуждениями: ведь не обязательно солдату носить на своей спине здоровенный миномет или пулемет! А моряку не обязательно ворочать огромным веслом! Для такого, как я, хватит с лихвой дел как по управлению транспортом, так и входящей во все сферы жизни компьютерной техникой.
Не сложилось. Почесав головы, генералы живенько выписали мне военный билет с провокационной записью «К службе негоден!» и вытолкали взашей на улицу. Наверняка им приятнее было командовать стройными и подтянутыми орлами, которые басом рявкали дружное приветствие и которых можно было движением длани или произнесенным словом послать куда угодно, хоть на смерть, хоть на подвиг. Моя тщедушная, низкорослая и перекошенная фигурка в общем строю сразу вызывала зубовный скрежет офицеров и ну никак не ассоциировалась с подвигами и бравыми приветствиями. Вот так наша армия и флот лишились одного из самых дисциплинированных и технически грамотных специалистов.
А я расстроился настолько, что в школу не вернулся, где только девочки продолжали учебу в тот день, а, усевшись на скамейке в скверике, недалеко от своего дома, стал думать думу горькую о несчастной судьбинушке. Потому что в тот момент я осознал окончательно: с таким телесным уродством мне в жизни ничего не светит. Моя внешность оттолкнет от меня любого нанимателя, никакой директор или менеджер не станет меня выслушивать. У меня не появится ни одного настоящего друга. И меня, как это ни прискорбно осознавать, не полюбит ни одна девушка. Мечты о красавице жене и идеальной, многодетной семье треснули, превратились в прах в момент удара моего позвоночника о тот злополучный ледовый нарост. Да, я всегда мечтал иметь много детей, путешествовать с ними по всему миру и правильно воспитывать. Особенно в смысле «правильно». Уж я‑то вкладывал в это слово совершенно иные ценности и моральные правила. Уж я бы не допустил того, что произошло у меня с моими тремя подругами. Я бы…
Помню, в тот момент меня вдруг в который раз удивила мысль, что все‑таки именно эти три человека, которые надо мной больше всех издеваются, считаются моими друзьями. И это притом, что я на фоне расцветающих, взрослеющих прямо на глазах красавиц оставался истинным недоразумением: страшненьким, вызывающим жалость и отвращение человечишкой. При посторонних они всегда держались со мной приветливо, дружественно, уважительно и обходились без презрительных прозвищ или издевательств. Другой вопрос, что они вытворяли со мной, оставаясь наедине!
И все‑таки, почему мои подружки, мои троюродные сестры не избавятся от меня? Я ведь для них однозначно – позор, мне ведь приходилось подслушивать разговоры как товарищей по классу, так и старшеклассников с учителями. Все в один голос удивлялись, чего это девочки со мной цацкаются и так жертвенно защищают во всех трениях или конфликтах.
Размышляя таким образом, я пришел к выводу, что, скорее всего, дело заключается в привычке, в некотором инстинкте. Потому что мне и в голову не приходило, что Машка при желании не сможет отыскать мне замену в разыгрываемых эротических спектаклях. Еще как отыщет! А лисички только с радостью и восторженным визгом встретят любое изменение в актерской труппе нашего балагана. А раз лидер компании этого не делает, значит, у нее и в самом деле выработалась на меня привычка, подспудное желание издеваться, измываться и обижать именно меня, Верку с Катькой и никого больше. Хорошо это или плохо? С одной стороны, плохо: я останусь рабом до самого конца жизни. Но с другой стороны, может быть еще хуже! Я с содроганием представил, что Машка выгоняет меня из своей компании и я становлюсь полностью свободен. Еще не так давно желанное, вожделенное слово мне вдруг показалось страшным и зловещим. Если я окажусь предоставлен самому себе, то… я больше никому не буду нужен!
Страшное и весьма противоречивое озарение! Но, сидя на холодной скамейке, среди деревьев с набухающими только‑только почками, я вдруг вспотел от представленной картины: сам, свободный и страшно одинокий.
Вот тут я и увидел Марию. Она шла по тротуару, который вместе с узкой дорогой окаймлял этот сквер, и наверняка спешила домой за рапирой. Она у нее была какая‑то уникальная, сделанная на заказ, и оставлять ее в зале фехтования подруга и думать не хотела. Тогда как лисички наверняка уже помчались на тренировку делать предварительную разминку.
Машка меня тоже заметила и даже приветливо махнула рукой. Потом присмотрелась издалека, видимо, поняла мое горестное настроение, но сама подходить не стала, опаздывала. Поэтому лишь призывно махнула рукой. Такой жест мне был знаком отлично, и проигнорировать его мне даже в голову не пришло. Между нами оставалось метров двадцать, когда рядом с подругой остановился джип одного печально известного в округе мордоворота. Пользующийся кличкой Кубырть бандит никогда и не скрывал своих связей с преступным миром, хвастался поголовно подкупленными милиционерами и считался главным беспредельщиком нашего района.
– Эй, милашка, садись, прокачу! – предложил он во весь голос, нисколько не стесняясь светлого дня и нескольких прохожих.
Машка попыталась не накалять обстановку.
– Мне родители не разрешают и всегда за мной с балкона следят, когда я со школы возвращаюсь.
– Ха! Так в машине твои губки не видны будут! – заржал Кубырть. – У меня ведь стекла тонированные. Садись, не робей! Заодно и на шоколадку заработаешь.
– Только на одну? – Подруга немного растерялась и ответила явно не так, как следовало.
– На целый ящик!
– Да нет, спасибо. Мне нельзя шоколад. Заразный лишай от сладостей только больше разрастается.
Бандит напрягся, лоб его покрылся морщинами от раздумий и подозрений.
– Гонишь, малявка! Садись, я тебе говорю! Еще никто из твоих подружек не пожалел, что со мной прокатился. А те, кто пожалели, не раз слезами умылись.
Это была правда. Об издевательствах и жестокости Кубырьтя ходили целые легенды, и попасться к нему в руки опасались все симпатичные девочки. Наоборот, советовали лучше сразу согласиться, и он потом быстро отстает, податливые ему надоедают с первого раза. По большому счету, Машка могла вытворить что угодно и уже даже сделала первый шаг в сторону джипа. Но что она хотела, я так и не разобрался, меня самого словно переклинило. Я оттолкнул подругу в сторону, оказавшись всего в метре от машины, и захрипел в лицо быкообразного бандита:
– Ну ты, дядя! Только тронь ее хоть пальцем, так я тебя сразу в милицию сдам!
В ответ на это, казалось бы, неповоротливая туша выскочила из джипа с необычайным проворством, громадные руки схватили меня за ворот и правую ногу и с такой силой зашвырнули в кусты, что я пролетел метров десять, пока не зарылся носом в мягкую землю. Следом понесся хохот и угроза:
– Щенок! Если хочешь сам своими ручками копать могилку своим родителям, то можешь уже бежать в милицию!
Самое страшное, что мужскому смеху вторил голосок Марии. Потом и комментарии от нее послышались:
– Одноклассник, мнит себя защитником всех девочек.
– А‑а… Но ты садишься в машину?
– С удовольствием. Но родители и в самом деле из окон смотрят, потом мне такой скандал закатят. Давай вечером, как стемнеет. Я скажу, будто к подруге пошла. Ну и сюда прибегу, вон на ту лавочку.
– А чё не в машину? – стал возмущаться Кубырть.
– Клаустрофобия у меня, – пояснила Мария, еще и разжевала: – Боязнь малых закрытых пространств, впадаю в истерику и обморок. Лучше уж на лавочке.
– Да ну?
– И ты это… про шоколадку не забудь.
– Ладно, тогда до вечера.
Довольно улыбающийся громила уселся в машину и помчался дальше, даже не оглянувшись в мою сторону. Тогда как Машка крикнула в мою сторону:
– Борька, ты как там, цел?
Мне удалось перевернуться к тому времени на бок, усесться и частично выплюнуть набившуюся в рот землю. Но никаких иных повреждений, кроме моральных и нравственных, я в себе не отыскал. Зато злость и бешенство прямо душили меня.
– Ты чего, и в самом деле пойдешь?!
– Пойду. Но только для того, чтобы ему отомстить за тебя. Поможешь?
Удивиться я не успел.
– Конечно!
– Тогда мчись в фехтовальный зал и попроси лисичек срочно лететь ко мне. Скажешь, я приказала. И сам приходи, что‑нибудь придумаем.
Она ушла, а я, кое‑как очистившись от земли, рванул к спортивному комплексу. Катерина прониклась ответственностью момента сразу, а вот ее близнец попыталась шутить:
– Что же ты, герой‑рыцарь, сам нашу королеву не спас?
– Верка, – применил я свои умения к опознанию, – а что бы ты сделала на моем месте и в моем теле?
– Не знаю! – огрызнулась та, поворачиваясь к сестре с возмущением: – И как он только нас правильно отгадывает?
– Привык, наверное, – стала ехидничать Катька. – Да и каждый кусочек наших тел тысячи раз вылизал, потому и различает.
Ох, как мне хотелось за такие слова ей в глаз залепить! Но близняшки двигались только бегом, поэтому все мои силы уходили лишь на то, чтобы окончательно не отстать. На место сбора я прибежал мокрый от пота и полностью обессиленный, поэтому первые полчаса в составлении планов никакого участия не принимал.
Но когда наконец до меня дошло намечаемое действо, то схватился за голову и запричитал:
– Девчонки! Вы что сделать собираетесь?! Да за это вас в любом случае в тюрьму упекут! Законы надо знать! Мало того, еще и другие последствия просчитать надо. Ведь дружки Кубырьтя наши семьи под корень вырежут. С этих ублюдков станется! И вы себе представляете, во что в тюрьме превратитесь?
Машка резко взмахнула ладонью в мою сторону; когда я отпрянул, подставила подножку и, усевшись сверху, стала поучать:
– Если нас посадят, то вместе с тобой, потому что ты – уже соучастник. А чтобы нас не посадили, ты тоже должен все продумать до малейшей детали. Тем более что мы делаем благородное дело, и никакие угрозы разоблачения нас не остановят. Ты понял? А теперь вставай и принимайся за дело. Чтобы к часу «икс» мы все отрепетировали свои действия и могли действовать с закрытыми глазами. И предусмотреть заранее любой поворот событий.
– Но если у нас не получится? – Я выглядел растерянным и подавленным.
Ответ Машки меня в некотором смысле поразил:
– Значит, даром прожили свои пятнадцать лет. Тебе приятно осознавать, что ты полное ничтожество и не можешь ни себя, ни свою подругу защитить? Кстати, ты и в самом деле герой: ни один мужчина, кроме наших отцов, не бросился бы на мою защиту, а ты бросился. Значит, живешь недаром. А уж тебя мы втроем давно поклялись защищать собственной кровью. Не допустим, чтобы какой‑то дятел швырял нашу собственность, словно бесчувственную куклу.
В этой пылкой речи подруга и польстить мне сумела, и безмерно унизить, напомнив о моем условном рабстве, но тем не менее я и в самом деле загорелся азартом отмщения. А юношеский максимализм помог задавить в сознании все страхи, опасения и сомнения об уголовной ответственности.
Вот так, впервые, мы все вчетвером стали преступниками.
Когда стали опускаться сумерки, джип Кубырьтя и в самом деле появился возле скверика. Причем бандит прибыл лично, и, скорее всего, просто присматривался к месту предстоящего грехопадения с малолеткой. Ну и понятно, что ничего подозрительного не заметил. Потому как полностью проигнорировал тройку детишек, которые в ярких демисезонных курточках вовсю играли в догонялки и прятки среди кустов и деревьев. Да постепенно и те пропали из поля зрения, а со стороны домов показалась фигурка так понравившейся мордовороту девушки. Он дождался, пока она пересекла дорогу, тротуар, углубилась между деревьев и уселась на оговоренную скамейку. И только после этого, так и не включая свет, завел свою машину, вырубил музыку и с наглой вульгарностью въехал прямо по газону в сквер. Да еще и на подъезде к лавочке включил фары дальнего света.
– Ой! Погаси свет, пожалуйста! – запричитала Мария, прикрывая лицо руками и съеживаясь на деревянных брусьях скамейки. – Родители в окно увидят!
Скорее всего, бандит опасался не столько родителей, как иной шпаны, притаившейся в кустах. Опыта и у него самого в подобных делах хватало. Но сквер в это время всегда был пуст, да и фары бы сразу высветили любое подозрительное движение.
Наружное освещение Кубырть погасил, зато опять стал звать девчонку в машину:
– Тут ведь и тепло, и музыка играет, и шампанским тебя угощу самым сладким.
– Да ты никак холода боишься? – захихикала Машка. – Да и нельзя мне шампанского, сразу дома унюхают. И машина у тебя прокурена.
Казалось бы, все проходило нормально и подозрения вызывать не должно, но все‑таки Кубырть не зря выходил из многочисленных переделок и драк без единой царапины, инстинкт самосохранения у него оказался на должном уровне. Так и не открывая дверцу, он через открытое окно выставил на капот два огромных бокала с шампанским и пригласил:
– Много пить не заставляю, но хоть пару глотков сделай. За знакомство, так сказать. Я с незнакомками сексом не занимаюсь.
– С удовольствием! – Девушка подошла к машине, кокетливо оперлась левым локтем на капот и взяла бокал правой ладошкой, облаченной в элегантную рукавичку. – Пара глотков мне не повредит.
– Точно! Как меня зовут, ты знаешь. А тебя?
– Все мои друзья зовут королевой! – промурлыкала Машка, стараясь, чтобы ее улыбка и в темноте хорошо просматривалась.
– Тогда за тебя, королева! – провозгласил тост бандит, поднимая бокал.
Девушка потянулась с бокалом к нему, но в последний момент была перехвачена опытной рукой за запястье. Обе емкости грохнулись о землю и разбились, после чего тон насильника стал совсем иным. Так и не выпуская руку своей жертвы, он стал притягивать ее к открытому окну с шипением:
– И все‑таки мы с тобой побалуемся в машине! Удобства выбираю я, а не ты! А хоть разок пискнешь, так я тебе руку выломаю.
В следующий момент он опять на полную громкость включил динамики своего музыкального центра и хищно улыбнулся. Но это уже были последние действия в его жизни. Один за другим из темноты прилетели два ножа и вонзились в глаз и в горло.
Машка легко вырвала свою руку из обвисшей ладони и пошла совершенно в иную от нашего дома сторону. Не хватало нам, чтобы кто‑нибудь впоследствии связал одинокую тень, бредущую от машины, именно с нашим местом жительства. И так уже произошло две неожиданности: Кубырть въехал на машине к самой лавочке и хотел заволочь жертву к себе чуть ли не через форточку. Но и эти гипотетические варианты мы сумели просчитать и обдумать, чтобы обезопасить себя. Даже отход с места засады произвели грамотно и незаметно.
Джип в неположенном месте, оглашая окрестности громкой музыкой, стоял чуть ли не до рассвета. Потому что мощного аккумулятора и на двое суток бы хватило. Любой поздний прохожий думал, что кто‑то развлекается в машине. А дружки покойного тоже наверняка опознали джип издали, но побеспокоить не решились. Пока кто‑то из жителей таки не звякнул куда следует и не вызвал патрульную машину. И вот только тогда весь район залихорадило. Но изначально следствие повернуло не в ту сторону, да и слишком уж много врагов нажил за свою жизнь гнусный Кубырть.
Как следствие: акт мести мы совершили благополучно, нигде не засветились, и подозрения на нас не пало ни малейшего. Даже наоборот, смерть оголтелого, насаждающего беспредел бандита сыграла нашему району добрую службу. В том смысле добрую, что повлекла за собой такие крупные межклановые разборки, что в них потеряли свои никчемные жизни еще пять человек из криминогенного контингента. В том числе один продажный чин из милиции. Шум и скандал поднялся огромный, многих посадили, многих сместили или убрали, зато в районе вокруг скверика стало намного светлее, мирно, уютно и спокойно.
И все это – в течение одного месяца.
А потом настал конец мая, когда мы совершили второе убийство, на этот раз сразу двоих человек. Причем совершили настолько жестоко, цинично и кровожадно, что мне более года потом снились кошмары на эту тему. Но с другой стороны, и во втором случае мы были в своем праве так поступить, потому что опять мстили. Только теперь мстили не за саму попытку насилия или за подлый пинок маленькому калеке, а за конкретные противоправные действия.
Началось все с того, что после одного из экзаменов выходящие из школы Вера с Катей попались на глаза одному из местных нуворишей. В бандитских делах он замешан вроде не был, наглостью или хамством особым не выделялся, но вот зато извращенцем в определенном кругу считался отъявленным. А если учитывать, что в тот круг входили такие же людишки, как он, и несколько сутенеров, то и прозвище Щедрый – говорило о многом. То есть нувориш себе не отказывал ни в одной сексуальной прихоти. А по стечению обстоятельств совсем недавно побывал в одной кровати с парочкой проституток‑двойняшек. Акт ему очень понравился, но при своей избалованности он всегда предпочитал наиболее молоденьких девочек. А тут две пятнадцатилетние красавицы, похожие между собой словно две капли воды. Вот он слюни от предвкушения и распустил.
Проследив за ними, Щедрый выяснил, где мои подруги проживают, сразу подался к обитающим в районе школы сутенерам и изложил им, что ему нужно. Еще и подкрепил все это весьма крупной суммой, засвидетельствовав данное ему прозвище.
В сутенеров словно бес вселился, настолько они бесшабашно, нагло и беспардонно устремились за основной суммой. Уже на следующее утро Катю вместе с Верой выловили прямо в подъезде, усыпили, замотали в мешки и бросили в машину. Через час им уже предлагали сниматься в порнофильме, суля большие деньги, обещая славу, почет и уважение от самых крупных и богатых клиентов. Причем делали это, не показывая своих лиц за масками, в стандартном, приспособленном только для секса помещении.
Опять‑таки, если бы не сам факт похищения, близняшки бы повели себя более разумно. Постарались якобы делать вид, что подумают, выказали бы ложную заинтересованность, поторговались бы, в конце концов. Ведь они считались очень хитрыми и умными. Вполне возможно, что их бы и отпустили, просто поснимав голенькими в некоторых эротических сценах. Потому как существовало мнение: достаточно вот так пару раз малолеток заснять на камеру, как те впоследствии, шантажируемые фильмами и фотографиями, быстро становились проститутками.
Но наших подружек понесло. Закусив удила и не обращая внимания на то, что связаны, они с бешенством стали плеваться угрозами, обещать самые страшные кары и тут, и на том свете, и отказались вести любые переговоры. Вот тогда парочка циничных сутенеров решила изнасиловать малолеток, заснять все это на камеры и впоследствии все равно заставить работать как на себя, так и на проституцию в целом.
Изнасилование состоялось, фильм был снят. Еще и порадовались остающиеся в масках насильники, что им достались девственницы.
Затем жертвы были опять усыплены, тщательно приодеты и выброшены в одном укромном месте.
Первой пришла в себя Вера. Со слезами на глазах добудилась Катерину, и обе долго рыдали на плече друг у дружки. Потом поплелись домой, размышляя, что делать дальше. Но именно по пути Катенька и припомнила, что рассмотрела у одного из сутенеров наколку весьма запоминающегося орнамента. Точно такую же она видела у одного развеселого парня, который крутился возле девчонок выпускного класса. Кто он такой, догадаться было нетрудно, как и через тех самых старшеклассниц выяснить имя и место проживания подонка.
Через час наша четверка уже провела первое заседание нашего боевого совета.
Через два – мы с Машкой уже знали имена и адрес сутенеров.
А на следующее утро, сказав родителям, что отправляемся первой электричкой в родную Лаповку, мы с рюкзаками отправились на дело. Трудно пришлось. Особенно при проникновении в двухуровневую квартиру, где спали или находились не просто два молодых парня, полных молодости, силы и боевой злости, а еще и целых три измотанные ночной работой проститутки. А помогла нам в проникновении еще одна проститутка, которая покинула притон уже после рассвета, пробурчав на прощание закрывающей за ней дверь подруге:
– Спокойно тебе выспаться, Катя.
– И тебе не хворать, Любаня! – давя в себе зевоту, ответила оставшаяся в квартире.
Но как только лифт тронулся вниз, Машка метнулась к двери и тихо постучалась. Почти сразу же раздался все тот же недовольный голос:
– Кто там еще?
– Кать, это я, Любаня! – довольно удачно сымитировала голос женщины Машка. – Сумочку забыла.
– Лахудра склерозная, – ворчала проститутка, открывая дверь.
Жестокости Машке всегда хватало. А тут изнасиловали ее подруг. Так что я больше всего боялся, что она сразу начнет убивать всех подряд. Но она действовала в первые минуты довольно расчетливо и хладнокровно. Метнувшись тенью вперед, она проскользнула в приоткрытую щель, вцепилась пальцами в горло проститутки, и в следующее мгновение та оказалась придавлена к полу, прижата сразу двумя телами и только на краткие моменты получала приток воздуха для короткого ответа.
– Сколько вас в квартире?
– Пятеро.
– Кто еще, кроме сутенеров?
– Девочки.
– Где именно?
– Вот в той комнате, спят.
Мы с Верой тем временем, двигаясь в мягких кроссовках, осматривали все коридоры и заглядывали во все помещения. Большинство из них использовались для одной‑единственной установленной там кровати. Банальный публичный дом. Две женщины и в самом деле спали в одной из приличных комнат, тогда как оба сутенера оказались, к нашему счастью, изрядно пьяны и почти не ворочали языками. Сидя на кухне в клубах дыма, они со стаканами в руках что‑то пьяно втолковывали друг другу о какой‑то доле в каком‑то гареме. Сопротивления набросившимся на них двойняшкам они не оказали ни малейшего. Тем более что те сразу оглушили своих насильников тяжеленными кистенями по затылку. Если бы подонки умерли в тот самый момент, это было бы для них счастьем. Потому что дальнейшая смерть им все равно была уже уготована, но она представлялась любому человеку намного кошмарнее и омерзительнее.
Вначале мы заперли проституток в комнате, пригрозив, что при малейшем шуме пристрелим их и подожжем квартиру. Те притихли и сидели как мышки. Потом мы тщательно обыскали комнату для съемок и изъяли все собранные там видеоматериалы. Мне не составило большого труда моментально отыскать самые последние файлы, а потом и уничтожить малейшие упоминания о сегодняшних событиях. Конечно, существовал риск, что сутенеры за вечер и ночь куда‑то переправили уже заснятые файлы, а то и продали падким на такие фильмы извращенцам. Но тут больше ничего мы сделать не могли, могли только надеяться, что обезопасить себя таким способом преступники не догадались. Да и спросить их перед казнью собирались.
Оба тела привязали за ноги к проемам больших окон, выходящих на городскую улицу. Закрыли кляпами рты и стали приводить в чувство. Очнулся только один, но и этого Катерине хватило.
– Будешь смотреть, как мы отрезаем твоему дружку наследство, и отвечать на все наши вопросы.
Подонок попытался вначале ерепениться, даже крикнуть вознамерился. Но сразу захрипел слова о помиловании, когда увидел, как Вера недрогнувшей рукой отрезала у второго бесчувственного тела то, что и обещала. На любой вопрос синий от страха сутенер ответил со скоростью пулемета, подтвердив, что файлы никому не передавались, не продавались и не перепрятывались. Также засветил имя и адрес Щедрого.
К тому времени я уже невероятными усилиями сдерживал позывы к рвоте и топтался в коридоре. Поэтому не видел, как близняшки добили и второго насильника, отрезали и ему предмет его прижизненной гордости, а потом подтянули за веревки к створу окна. Заготовленный заранее плакат тоже вывесили наружу:
«Месть от имени всех изнасилованных женщин!»
Перед уходом Машка прошипела в дверь, за которой маялись в ожидании неизвестного проститутки:
– Ровно через пять минут выхóдите из комнаты и спускаетесь по лестнице. Лифт заминирован. Если войдете в комнаты – тоже смерть! Выйдете раньше – пристрелим. Время пошло.
Мы выбрались на соседнюю улицу без всяких проблем. Тщательно осмотрели себя на предмет капель крови или других следов, переодели кое‑что запасное, имеющееся из одежды в рюкзачках, умылись и отправились домой. Там сказали, что на электричку опоздали и отправимся в Лаповку на следующий день, что не вызвало со стороны родителей ни малейшего подозрения: они считали нас взрослыми и самостоятельными и очень этим гордились. Потом родители ушли на работу, а мы целый день ловили в теленовостях, по радио и Интернету волны разгорающегося криминального скандала. Резонанс получился многократно больший, чем после смерти Кубырьтя, но если там, наоборот, пытались вначале спустить дело на тормозах подкупленные чиновники и братки по банде, то сейчас такой цунами поднялся, что весь город залихорадило.
Конечно, мы боялись. Еще как боялись. Буквально целый день сидели и вздрагивали от каждого шума на лестничной клетке. Но и тогда нам повезло: на каких‑то малолеток не пало ни малейшего подозрения. Хотя, может, и не в одном везении дело, может, мы и в самом деле так все досконально продумали и так все блестяще исполнили в порыве нашей мести, что не оставили ни малейшего следа?
Сомневаюсь. Слишком уж грубо, можно сказать топорно, мы действовали. И мне кажется, произошло нечто удивительное: кто‑то из очень высоковластьпредержащих просто чисто по‑человечески подошел к свершившемуся кровавому преступлению. Раз казнь справедливая, то чего слишком рьяно искать исполнителей? Пусть гуляют на свободе! Да и остальным преступным элементам не раз придется задуматься, прежде чем пойти на такой шаг, как изнасилование или сутенерство. Вот и прикрыли дело казни сутенеров, сдав в архив и проведя следствие чисто фиктивно. Хотя я могу и ошибаться в своих выводах или предположениях.
Вот такие события и превратили нас в палачей. Хотя, как ни крути, палачей тоже принято считать убийцами. Но, как это ни странно, могу сказать, что мстить за себя нам очень понравилось, и по прошествии полугода мы уже совершенно без моральных колебаний или психической нервотрепки завалили одного злостного и неуемного хулигана из соседнего района. Рецидивист, пьяница и бузотер, он измывался как над соседями, так и над случайно попавшими в круг его деятельности посторонними людьми с улицы. Так, например, он разбил ветровое стекло на машине родителей близняшек, а потом еще и моего отца побил, когда тот пришел заступиться за своего кузена, объясниться и пригрозил подать в суд жалобу.
Дело стало принимать настолько нежелательный оборот и настолько неприятный оттенок в отношении нашей семьи, что после двухдневных дебатов и совещаний наша четверка решила вмешаться. Тем более что и алиби для родителей словно по заказу представились: те уехали на несколько дней в командировку в другой город.
С хулиганом мы разобрались по‑хулигански: Машка встала перед ним, завлекая своими прелестями, а я подкрался сзади и ударил ломиком по затылку. Потом столкнули труп головой вниз в канализационный люк. После чего все вздохнули с облегчением. Причем не только судьи, но и даже дружки рецидивиста: нет человека – нет проблем. Только мой отец остался недоволен.
– Все‑таки следовало этого ублюдка засадить в тюрьму! – восклицал он, когда разговор при застолье возвращался к этой теме. – А так повезло ему, раньше умер.
Ему поддакивали, совершенно не замечая, как дети с иронией усмехаются и не по‑детски вздыхают. Мы стали решительными, беспощадными к нашим общим врагам, но, как это ни странно звучит, в нашем маленьком коллективе отношения остались прежние: одна королева, две великолепные амазонки и один бесправный, всегда унижаемый раб. Что вообще трудно укладывается в голове любого здравомыслящего человека. Видимо, мы оказались не совсем здравомыслящими, потому что продолжали ссориться, обижать друг друга и вести себя неправильно до безобразия.
В моей жизни в то время произошло единственное приятное событие. После казни сутенеров мы через несколько дней таки отправились в Лаповку, и вот там, в первые дни наших летних каникул, Машка вдруг заявила:
– Ничего не вижу плохого в том, чтобы быть девственницей и отдаться своему мужу в первую брачную ночь. Но с другой стороны, я и такой доли себе не желаю, какая вам досталась. – Она погладила по плечикам склонившиеся к ней фигурки близняшек. – Поэтому повелеваю! – Мы как раз репетировали очередной спектакль под названием «Сватовство соседнего принца», и наша королева чувствовала себя в своей роли: – Сегодня же состоится моя свадьба с уважаемым принцем! Готовьте свечи, банкет и музыку!
Катька с Веркой лишились дара речи. Вначале даже не поверили, что их лидер вдруг решила добровольно пройти дефлорацию. Да не просто с истинным кандидатом в мужья или хотя бы парнем, который ей сильно понравился. А с тем самым ничтожеством, ежедневным товарищем по детским играм, который всегда только и годился что на роль раба или, в лучшем случае, пленного рыцаря.
Но больше всего изумился я. О подобном празднике души, тела и вожделения я и мечтать не смел в самых смелых грезах и давно смирился с мыслью, что никогда не получу такого отрадного для каждого мужчины вознаграждения. Да еще с кем! С нашей королевой! С нашим харизматичным лидером! Первый час подготовки я вообще считал предстоящий обряд плохой шуткой. Потом стал подозревать подругу в чем‑то жутко коварном и страшном. Вплоть до того, что она мне отомстит страшным обрезанием за нарушение клятвы никогда не покушаться на ее девственность.
И только к концу третьего часа, когда при ароматических свечах и под легкую музыку мы возлегли на устеленную праздничными вышитыми простынями кровать, а близняшки поднесли нам по глотку красного, сделанного еще бабушкой Марфой, вина, я осознал и поверил в предстоящее чудо.
Правда, и тут попытался найти ответы на рвущиеся из меня вопросы.
– А ты не будешь потом об этом жалеть? – уже укладываясь на Марию, прошептал я. – Еще не поздно все остановить.
– Ваше высочество! – продолжая играть, удивилась подруга. – Вы отказываетесь на мне жениться?
– Нет… то есть… я не в смысле игры, – растерялся я, уже чисто бессознательно, инстинктивно готовый совершить намечающийся акт. – Но что с нами будет потом?
– Да что угодно, ваше высочество. Но сейчас мне ничего не жаль, и я не хочу пожалеть о своей глупости в будущем.
– Мне кажется, глупость мы совершаем именно сейчас, – шептал я срывающимся голосом, чувствуя, как моя плоть уже ощутимо вошла во влажное лоно, уперлась там во что‑то и готова рваться дальше.
Машка резко задышала, впиваясь ноготками в мою кожу на спине, и попросила:
– Борька, не тяни! Ну сколько можно издеваться над своей королевой?
Пришлось и мне резко выдохнуть, а затем трепетно прикоснуться к ее губам со словами:
– Слушаюсь и повинуюсь, ваше величество!
В то мгновение и еще несколько последующих минут мне казалось, что все в этой жизни отныне изменится, выровняется, станет добрым, ясным и справедливым. Исчезнет боль, канут в Лету плохие слова и прозвища, мы забудем об унижениях, и я стану расти, как и прежде. Сдерживающие рядом дыхание Верочка с Катенькой перестанут нам завидовать, мы станем относиться друг к другу совершенно по‑иному, и мы откроем наконец‑то так давно скрываемую, вернее, разыскиваемую нами тайну.
Но увы, уже на следующий день все вернулось на круги своя. Машка мной помыкала с прежней капризностью и остервенением, близняшки готовы были меня грызть и пинать по малейшему намеку нашего лидера или движению ее пальчика, а остальные проблемы из нашей жизни так никуда и не делись: я оставался все таким же маленьким, уродливым и слабым. Меня окончательно перевели в ранг раба и с тех пор почти не вспоминали о сказочном и добром спектакле под названием «Сватовство прекрасного принца». Да и мне со временем стало казаться, что этот спектакль мне приснился в одном из нереальных, потусторонних снов. И никогда уже больше не повторится.
Так что оставалось только мечтательно вздыхать, вспоминать сладкие минуты неземного восторга да тянуть свою рабскую лямку. Потому что бунтовать и возмущаться своим бесправным положением стало поздно: любая из подружек теперь казалась многократно более сильной, умелой и сноровистой. При попытках воспротивиться меня сразу же скручивали бубликом или распинали крестиком и вытворяли все, что им заблагорассудится.
В общем, жить стало веселее и беззаботнее. Это если смотреть со стороны нашей королевы. Потому что переживать о своей девственности она отныне перестала и пользовалась обретенной свободой с крайним бесстыдством. Я очень мучился этим ее бесстыдством, приходили даже кошмарные мысли по поводу самоубийства. Ведь Машка пустилась во все тяжкие и стала вступать в сексуальную связь с посторонними парнями. Вернее, они все были посторонними для меня, тогда как со стороны подружек к ним сразу приклеивался фирменный ярлык «Очередная жертва» или «Опытный экспонат». И то, что при этом происходило, заставляло меня сотни раз проклинать в итоге подлых сутенеров. Потому что именно по их вине в нашей компании стали твориться сексуальные крайности, которые при наличии девственности просто не могли бы осуществиться. А в результате этих проклятий я утвердился в мысли: будь у меня еще раз возможность убить тех насильников – я бы сделал это повторно без малейшего колебания или зазрения совести.
Вот так, под воздействием внешних факторов, целого сонма случайностей и непредвиденных событий меняется кардинально человеческая психика.

Глава пятая
Близость тайны

Человек привыкает ко всему, поэтому моя жизнь, можно сказать, тоже вошла в устоявшуюся колею. И последние два года учебы при желании укладывались у меня в набор простых слов и действий: учился, раболепствовал, старался отыскать дырку и Грибника да изредка лечился. Изредка, потому что на свое болезненное состояние я не жаловался никому. Даже подругам. Даже когда меня выпытывали об этом подробно и с пристрастием. Только и отвечал, что «отлично» или в худшем случае «нормально». Хотя позвоночник побаливал частенько, особенно когда со злости хватал гантели потяжелее и поднимал их вверх одной рукой. Что‑то в пояснице перекашивалось, опасно поскрипывало и давало прострельную боль. Хорошо еще, что кратковременную.
На лечение, вернее, на нудные осмотры у разных медицинских светил меня периодически направляли сердобольные родители, которых не покидала надежда, что их искалеченное чадо все‑таки изменится и станет как все остальные парни. Увы, все оставалось как и прежде, доктора наук ничего не могли поделать и лишь разводили руками, попутно объясняясь туманными медицинскими терминами. Даже несколько народных умельцев типа костоправов, травников и ведьм, как только ни изгалявшихся над моим телом, не поправили мое физическое уродство. То есть с этим пришлось смириться.
Как пришлось смириться с собственным раболепием в нашем маленьком коллективе. Хотя взрывы негодования, ненависти и протеста продолжали сотрясать мое маленькое тело, но выхода своим эмоциям я не давал. Разве что в редчайших исключениях. Потому что в ответ глумления возрастали в тройном количестве. Дешевле было презрительно улыбнуться и с деланым смирением исполнить любое требование все той же стервозы Машки, чем дать ей заметить собственные переживания. В противном случае она приходила в трепетную ярость и вкрадчиво начинала:
– Мой раб чем‑то недоволен? – Затем переходила на истерический визг: – Так я сейчас выбью непозволительное недовольство у него из глупой башки!
Вот именно тогда я и научился делать хорошую мину, или, иначе сказать, счастливую рожицу, при плохой игре. Хотя, если честно признаться, лисичкам порой доставались еще более унизительные задания, чем мне. И я просто диву даюсь, как они не бунтовали против таких ролей. Как‑нибудь позже припомню один из таких случаев.
Ну и оставалось у меня в жизни еще два наиважнейших дела: открытие тайны и учеба. Причем косвенно весьма между собой взаимосвязанные. Да и самое главное, что меня подвигло на учебу после пятнадцати лет, так это четкое осознание – ничего иного мне в жизни не светит. Если я хочу хоть какое‑то мало‑мальски престижное место занять в нашем обществе, придется вскарабкаться на это место только с помощью собственного ума, невероятного усердия и феноменальной настойчивости. Поэтому я постарался освоить курс скорочтения, печатал сам на клавиатуре со скоростью профессиональной стенографистки, тренировал память по специальным методикам и каждую свободную минутку посвящал усвоению новых знаний. Что такое телевизор, радио или дискотека – я не понимал в принципе. Когда мельком замечал моих сверстников, сидящих вечерами на лавочке и тупо вслушивающихся в звуки музыки из своих наушников, меня захлестывала волна жалости об их бесцельно потраченном времени. Их молодость, самая активная в плане умственного развития, утекала, словно вода в песок, – безвозвратно и бесцельно. И если бы они хоть спортом занимались, культуризмом или просто путешествиями, так нет! Часами сидели, словно петухи на насестах, как последние лохи подтрунивали друг над дружкой да покуривали, показывая, насколько они уже взрослые и самостоятельные.
В общем, учеба у меня пошла только на «отлично». От глупых олимпиад по математике, физике и химии, а также истории и географии я открещивался руками и ногами, не хотелось бесцельно тратить время на доказательства, что я лучше всех в выбранной дисциплине. А то бы меня, наверное, однозначно записали в вундеркинды. О том, что я с каждым месяцем становлюсь новоявленным Кулибиным, я тоже не распинался в большом мире. Об этом знали только подруги, родители да самые близкие родственники. Результатом моих возросших умений стал удвоившийся поток деталей с места работы моего папаши да мои возросшие опасения, что его когда‑нибудь все‑таки посадят за разбазаривание народного, а к тому времени, как я понял, уже ничейного имущества.
Но отец в ответ только посмеивался:
– Ты бы видел, что и сколько воруют другие! А я и в самом деле беру только то, что идет в отходы.
После чего я сильно зауважал папино место работы, потому что в моем представлении и из таких «отходов» можно было строить космические ракеты или радиоуправляемые истребители. Зато и я в своих изысканиях и создании экспериментальных моделей имел все, что только душа возжелает. А это в итоге давало весьма неплохие шансы приблизиться к раскрытию основной тайны нашей Лаповки.
Тем более что в этом направлении нам удалось сделать один огромный, можно сказать, основополагающий сдвиг, после которого приунывшие и немного разочарованные долгими, безрезультатными поисками подруги вновь воспарили духом и запылали неугасимым энтузиазмом.
Случилось это в августе месяце, когда нам шел шестнадцатый год и мы, как обычно, находились в родной деревне. Мигалками к тому времени я обставил лес довольно плотно, срабатывали они в сухую погоду преотлично, так что две пары из нашей компании по очереди только и делали, что мотались в подозрительные места и осматривали блуждающих там людей. Понятно, что все они после осмотра оказывались вне подозрений, а если и были единичные случаи повышенной заинтересованности, то и они растворялись после небольшой слежки.
Пары, естественно, составляла наша королева. Причем в большинстве случаев лисички, равные по силе и выносливости, бегали вместе, а я с большим опозданием и позором нагонял Машку уже тогда, когда она возвращалась мне навстречу. Понятно, что угроза наказания следовала сразу:
– Тебя только за смертью посылать! Сейчас ты у меня получишь, раб!
А само наказание торопилось пасть на мою голову сразу после возвращения «на базу». Причем скрытное место для наших игрищ теперь не слишком‑то и выискивалось, наша стервочка зажимала меня в первом же удобном углу и начинала измываться, поочередно подзывая для усиления эмоций то Верку, то Катьку. Спасался я только иногда, пользуясь привилегиями штатного техника и убегая в лес для наладки какой‑нибудь мигалки или заседая возле экранов для согласования всей нашей сети.
Именно находясь возле компов, я и засек полученный сигнал от одной из мигалок, и бросился к чердачному окну:
– Сработал датчик восьмого квадрата!
Тут же раздался голос Машки:
– Амазонки – вперед!
Хоть к тому времени все уже и разочаровались в бесплодных пробежках по лесу, но когда королева так обращалась к близняшкам, те готовы были бегать сутками без остановок. Вот и сейчас, не успел я спуститься вниз, как их кроссовки только и мелькнули на опушке леса.
– Чего спустился, Подошва? – окрысилась на меня наш лидер, пребывающая явно в плохом настроении. – Я тебя не звала.
Пришлось входить в роль:
– Соображения генерала Ивлаева для ее величества!
– Надо же! – картинно всплеснула руками «ее величество». – С каких это пор счетовод‑рядовой стал генералом?
– Уже два года, как подписан приказ о моем назначении.
– Ха! И где этот приказ?
– Валяется где‑то.
– Хочу видеть его немедленно!
– Машка, кончай дурачиться. – Порой мне этот цирк надоедал, тем более в тот момент, когда следовало говорить по делу. – Восьмой квадрат – совсем неправильный.
– Будешь наказан, раб!
– С удовольствием, но чуть позже.
Машка всегда успокаивалась, когда я не проявлял строптивости.
– А что там не так?
– Это хоть и близко, но место там такое, что и троп нет. Помнишь, я вообще там мигалку ставить не хотел, потому что никто там и не ходит почти?
– Помню. Как и то, что это я настояла на установке прибора именно там. И овраг там непроходимый, и деревья толстые, и орешник густой.
– Вот именно этот орешник нам и мешает, – пытался втолковать я. – Как только ветер, ветки мотаются, прибор срабатывает, и все пять тревог на то место оказались ложными.
– И?.. – продолжала тупить наша королева.
– А сейчас ветра нет. И время совсем не то для праздношатающихся сельчан.
– Ага! Значит, там кто‑то посторонний?
– Утверждать не берусь, но, может, и мы туда сбегаем?
– Так что же ты сразу не сказал?! – рассердилась Машка, вскакивая с плетеного кресла.
Я уже легкой трусцой двигался в сторону калитки, поэтому старался беречь дыхание.
– Как же можно без доклада к твоему величеству?
Пробегая мимо меня, подруга больно наподдала мне ладошкой пониже спины и пригрозила:
– За дерзость и хамство получишь после возвращения тройную порцию наказаний!
Понятно, что к основным событиям опоздали, а как позже выяснилось – нам в этом повезло. А все происходило так.
Вера взяла намного правее, а Катя вошла в обозначенный квадрат номер восемь левее. Потому что напрямик им мешал пройти тот самый неудобный овраг. Потерять друг друга девочки нисколько не боялись, умея имитировать крики как дневных, так и ночных птиц, а в скором будущем я вообще обещал соорудить мобильные переговорные устройства. Но и без техники пока справлялись преотлично.
Но вот впервые за нашу историю Вера услышала от сестры отрепетированный сигнал, обозначающий только одно: «Я его вижу!» Понятно, кого именно! Старшая из двойняшек замерла на тропе и некоторое время тщательно прислушивалась и присматривалась к округе. А потом забеспокоилась: второго сигнала «Иду по следу» не раздалось. Следовательно, Катя могла либо затаиться от близкого соседства с неизвестным, либо ведет его в эту сторону. В любом случае прятаться не стоило и оставаться на месте тоже. Поэтому Вера пошла навстречу. Все‑таки они не во вражеском тылу, опасаться нечего, и встречи пусть даже неизвестно с кем наша б равая амазонка совершенно не опасалась. И ножи метательные при ней имелись, и приемам она к тому времени таким обучилась, что и с парой насильников могла справиться.
Шла медленно, осторожно и была весьма ошеломлена, когда неизвестный мужчина появился вдруг из леса с левой стороны, вышел на тропу и с невероятным удивлением уставился на девушку. Что он там делал в кустах, мы так и не могли додуматься, хотя потом облазили и ощупали в той стороне каждый квадратный сантиметр. По нужде ходить – смысла не было, да и следов не осталось. Что‑то прятал или забрал, скорее последнее: потому что даже с миноискателем мы ничего не нашли.
Сам мужик смотрелся очень импозантно. Не в смысле одежды, конечно, этим он нисколько не отличался от тысяч грибников данной географической полосы. И не в смысле плотной фигуры крепкого детины лет шестидесяти на вид. А вот лицо умеющую уже неплохо разбираться в людях Веру впечатляло. Аскетичное, словно из камня вытесанное. С легким загаром. Губы тонкие, чаще упрямо сжатые. Глаза с глубинной, весьма странной чернотой. Причем нормальных белков наша подруга так и не рассмотрела: прищуренные щелочки на нее смотрели пристально, а весь его вид выражал удивление. Да и вопрос с его губ сорвался с удивленными интонациями:
– Девочка! Я же тебе сказал идти домой! Что ты здесь делаешь?
Верка сразу сообразила, что ее, как всегда, перепутали с Катенькой, и со всей наигранной скромностью подтвердила:
– Иду домой.
– Странно! Кругами, что ли? Или заблудилась?
Наша подруга и тут сообразила, как выкрутиться:
– А там овраг. Я в него соскользнула нечаянно, и пришлось на эту сторону выбираться.
Подобный ответ Грибника удовлетворил.
– Ладно, милая, иди и на овраги не отвлекайся. – А сам двинулся, не оборачиваясь, по тропе в направлении скалистой гряды.
Вера сомневалась в своих действиях только одно мгновение, боязнь за сестру пересилила желание проследить за незнакомцем. Она догнала медленно бредущую Катерину уже за оврагом и сразу поразилась отсутствию привычной реакции на ее вопросы:
– Катька! Ты его видела? Почему он тебя домой послал? Чего ты молчишь как мешком пришибленная? Ну! Отвечай!
Сестра скользнула по ней равнодушным взглядом, обошла стороной и вновь целенаправленно двинулась к дому. Вот тут как раз и мы с Машкой примчались. И уже все вместе принялись приводить загипнотизированную подругу в чувство. Потому что иного повода для такой одурманенной прострации и придумать не могли. Вначале у нас ничего не получалось. Катя из рук не вырывалась, если ее останавливали, на наши вопросы и слова реагировала только ответами «Иду домой» и «Так надо». Но как только вновь обретала свободу, стремилась к дому. Даже истерические вопли нашей королевы на нее не подействовали. Ничего не оставалось делать, как сопроводить ее и посмотреть, что будет дальше.
Оказалось, весь смысл гипноза заключался в отправке неожиданного свидетеля домой и искоренении из его памяти непосредственного момента встречи в лесу. Потому что наша подруга, как только вступила на подворье, замерла на месте, осмотрелась кругом, нахмурилась и удивленно спросила:
– А почему мы здесь?
– А где мы должны быть? – ответила ей вопросом Вера.
– Ну… в лесу! Мы ведь с тобой туда побежали?..
– Ага! Но по разным сторонам оврага. Ты это помнишь?
Катерина прислушалась к себе, недовольно поморщилась и призналась:
– Помню только, как в лес вбегали.
– А Грибника? – уточняла вторая лисичка. – Такой большой, сердитый.
Она подробно описала внешность незнакомца, но ее сестра только озадаченно мотала головой, подтверждая, что отрезок в добрых пятнадцать минут жизни у нее полностью вылетел из сознания.
Мы не знали, что нам делать: радоваться или опасаться. С одной стороны, становилось понятным, почему про Грибника никто ничего не знает и ничего не помнит. Тот просто приказывал случайным свидетелям забывать о встрече с ним. Это наводило на размышления, что в случае слишком пристального к себе внимания незнакомец может и более опасные меры воздействия применить. Как, возможно, и случилось в эпизоде с Яшкой. Ведь не факт, что они не столкнулись уже непосредственно в самой дырке и таинственный странник просто отпустил деревенского дурачка.
С другой стороны, мы все‑таки удостоверились, пусть даже и косвенно, пусть даже и не на сто процентов, что некая тайна существует! Грибник – это не просто вымысел выжившего из ума алкоголика, а существующий объект, который можно зарегистрировать, увидеть, а то и пощупать. Оставалось теперь только этот объект разработать до конца.
Поэтому мы с приливом нового воодушевления рванулись на поиски следов. Понимали, конечно, что, скорее всего, ничего не отыщем, слишком много времени прошло, но зато посчитали себя обязанными довести сегодняшнее дело до конца.
Вначале прошли по всему возможному маршруту незнакомца. Разочарование нас постигло сразу: почти никаких следов ни в районе толстенных деревьев, где движущийся объект засекла мигалка под номером восемь, ни в районе скал, куда он отправился, мы не обнаружили. Только в том месте, где Вера столкнулась с Грибником на тропе, мы отыскали несколько четких отпечатков обуви. Причем весьма малого д ля такого огромного мужчины размера: всего лишь тридцать девятого. Да и само место, как уже упоминалось, обыскали с невероятным тщанием.
И только когда стемнело, собрались в доме и устроили итоговое совещание по сегодняшнему дню. Спорили над картами и над планами долго, кричали сильно, и большое счастье, что дом наш стоял на отшибе, а дед Назар радовал своей глухотой. Иначе бы нас сто и один раз разоблачили.
Как всегда, основные тяготы технического перевооружения и довооружения легли на меня, потому как при окончательном подведении итогов Мария заявила категорически:
– Борька! На твоих плечах лежит теперь обеспечение нас всех переговорными устройствами, видеокамерами и сигнальными штучками в виде инфразвука. Помимо этого ты должен уже на осенних каникулах увеличить количество мигалок как в восьмом квадрате, так и установить достаточное количество приборов вот здесь, возле скал. Теперь там будут квадраты с двадцать второго по двадцать пятый.
– Где я тебе столько наберу? – возмутился я. – И дело не только в деньгах, я физически не успею.
– Значит, мы будем помогать! – Лидер грозно взглянула на лисичек. – Все наши карманные деньги сдаем Боре. И ходим к нему на уроки. Пора уже и нам не только к оружию приобщаться, но и к «железу», как он называет разную компьютерную технику.
– Ох! Вы мне только мешать будете.
– Не спорь, Пончик! А то припомню отложенные для тебя наказания.
Вот на том наш спор августовской ночью и закончился. Хотя наказание королева мне так и не отменила. Только заметив, что я после беготни по лесу словно вареный, засыпаю прямо на ходу и реагирую с закрытыми глазами как на ласки, так и на издевательства, подруги меня оставили в покое, и я провалился в блаженный сон. Где‑то мысленно даже радуясь, что мое тело такое слабое и так быстро устает.

Глава шестая
Техника и ревность

После возвращения в город на меня навалились две проблемы: техническая и моральная, связанная со вскипающей во мне ревностью. Но если с технической проблемой я еще кое‑как справлялся, то вот с моральной поделать ничего не получалось. А Машка, словно назло мне, все чаще и чаще заигрывала как со сверстниками, так и с более старшими ребятами. А с некоторыми из них занималась сексом. Один раз это чуть ли не на моих глазах произошло, после чего я бросился на подругу с кулаками и умудрился ей разбить губу.
Хоть я об этом поступке никогда не жалел, но ради собственного здоровья лучше бы я подобного рукоприкладства со своей стороны не допускал. Потом недели две я ходил весь в синяках и с ноющими от болей суставами. Подружки оторвались на мне по полной программе. Хотя после этого случая Машка избегала при мне как заниматься сексом, так и целоваться с другими парнями. Но мне‑то от такой постановки вопроса легче не становилось! Только хуже. И настолько хуже, что вот как раз тогда и стали во мне зарождаться мысли о самоубийстве.
По следам нашей развратной королевы и следуя ее личному примеру, двинулись и наши бравые амазонки. Как это ни покажется диким и вульгарным, но их я тоже ревновал. Хотя и не так яростно или с кровожадными намерениями растоптать, разорвать и уничтожить. Не знаю, что втемяшилось в мою слаборастущую голову, но я почему‑то считал такое блудливое поведение страшным предательством с их стороны. Радел над их нравственностью, как истинная наседка, и даже уговаривал в том смысле, что им необходимо дождаться для себя приличной пары, выйти благополучно замуж, а уж потом заниматься сексом, сколько и как им заблагорассудится.
Наверное, что‑то в моих нравственных поучениях сильно смешило подружек. Потому что они в ответ хохотали как подорванные, потом переходили к ругани и оскорблениям, а потом принимались надо мной издеваться в привычной для нашей компании манере. Еще и приговаривали при этом, душа меня цепями и вытворяя самое постыдное:
– Значит, нам можно заниматься сексом только с мужьями?
– Да! – хрипел я.
– Может, ты еще и сам нам мужей станешь выбирать?
– Желательно, – раздавался мой хрип в ответ. – Я вас всяким отморозкам не отдам!
– Ух ты, какой добренький! А если ты нам до самой старости мужей не отыщешь?
– Отыщу!..
– Да?! А пока будешь их искать, то так и будешь нас использовать в сексуальном плане?
– Мне можно, я в мужьях не считаюсь! – вырывался я из‑под кучи их напряженных тел. – К тому же это не я вас, а вы меня используете как хотите!
– Бунт! – вопила наша королева, чуть не отрывая мне при этом ухо. – Да ты, подлый Понч, покусился на сами устои нашего государства?!
Мне было больно, я задыхался, но таки делал последнюю попытку хоть как‑то убедить в своей правоте:
– Не путайте политологию, ваше величество, с нашими ролевыми играми! Тем более что вы для меня самые близкие подруги, и я несу за вас самую большую моральную ответственность.
В ответ они еще громче смеялись, обзывали меня уродливым ханжой, а потом еще долго шуточно казнили всякими изуверскими, по их мнению, способами. Так что все мои потуги по поводу правильного воспитания и ограждения моих подруг от интимной близости с другими парнями никакой пользы не приносили.
Зато к концу предпоследнего нашего года обучения в школе я вывел для себя одну важную аксиому. За редким исключением, все партнеры как Машки, так и Веры с Катериной оставались только разовыми любовниками. На второй раз соглашались лишь те несколько «исключений», которые можно было пересчитать по пальцам одной руки. Как только у подружек доходило с парнями из цикла «Очередная жертва» или «Опытный экспонат» до дела, так после этого те исчезали из их жизни или на следующее утро, или в течение последующего часа. Причем в подавляющем большинстве случаев виноваты были именно девчонки. То им не нравилось, как партнеры целуются, то – как обнимают, то – как со всем остальным справляются. А если подруги в конечном итоге не успевали еще и оргазма получить, то начинались такие истерики, угрозы, царапания и удары, что мне оставалось только злорадствовать, тихо хохотать в соседней комнате и мысленно восклицать: «Так вам и надо, сучки позорные! Не хотите меня слушаться, то так и до самой пенсии оргазма не получите! И вообще фригидными станете! Дуры!»
Хорошо, что мои мысли в тот момент не прослушивались, не то бы меня так поколотили, что мама родная не опознала бы. Как правило, после таких неудачных экспериментов королева расслаблялась или со мной, или издевалась над лисичками. Те тоже в притеснении слабого и маленького товарища моральными терзаниями не омрачались.
Как это ни странно могло прозвучать, но я, со своей стороны, даже гордился иногда своими умениями в наших ролевых играх. Потому что в течение первых пятнадцати минут мог доставить оргазм всем троим. Потом, в течение часа, еще по одному разу. А когда наши игрища растягивались на несколько часов, то любая из моих подружек получала восторженное блаженство и все три, а то и четыре раза. Правда, мне при этом они и сами частенько помогали, но кто лучше меня знал все их эрогенные зоны? Кто лучше меня ведал об их привычках и предпочтениях? Кто лучше меня умел предугадывать любое их желание лишь по движению ладошки или измененной модуляции голоса? Правильно – никто! Жалко, что мои умения, знания и врожденные данные пламенного любовника из подруг никто никогда не ценил. Все свои ярко выраженные удовольствия они приписывали только себе, ну и, вполне естественно, непревзойденному таланту «ее величества».
Правда, я чаще и чаще в последнее время стал ловить себя на мысли, что внутренне начинаю обращаться к Машке с какой‑то издевкой и уничижением, добавляя к обращению одно словечко: «ваше мелкое величество». И всеми силами старался сдерживаться и не ляпнуть при Марии подобное обращение вслух.
Вот так и жил под гнетом непонимания и оскорблений.
А забывать о мыслях про самоубийство мне помогало стремление к знаниям, повысившаяся тяга к учебе и возросшие невероятно объемы технических работ. Работал и учился я как проклятый, осознав наконец такое понятие, как «тягловая лошадь». Изматывался полностью и порой даже засыпал с раскаленным паяльником в руке. Но только оставаясь в своей комнате или на чердаке деревенского дома в Лаповке, я обретал себя как личность, начинал полноценно жить и порой забывал о жгучей ревности к своим подругам. В некотором роде мне удалось даже создать маленькое государство в государстве, четко ограничив в моей технической вотчине любые импровизации, игрища и попытки повеселиться. Вначале лисички, а потом и само «ее мелкое величество» стали с уважением относиться к многочисленным полкам, баулам, этажеркам и развешанному повсюду хламу. И когда я покрикивал на них: «Не трогайте это!» – лишь презрительно кривили губки, выдавали очередное оскорбление и с гордым видом давали понять, что плевать они на меня хотели. Но – отступали! Так что некоторыми победами в плане своего освобождения из рабства я тоже понемногу стал гордиться. Увы! Если бы только это помогало избавиться окончательно от ревности и остальной зависимости в нашей компании!
Но опять‑таки возвращаясь к техническим средствам. Уже на осенних каникулах предпоследнего года обучения мы значительно попытались расширить и сгустить нашу сеть наблюдения как за лесом, так и за участком прилегающей к нему каменной гряды. Но тут нам страшную подножку подставила погода: ранние холода вкупе с проливными дождями и снегом обрушились на нашу голову совершенно неожиданно. Мало того что мигалки срабатывали спонтанно, когда и как хотели, так они еще от влаги выходили из строя, и вся наша сеть превращалась в тончайшую, еле видимую паутинку.
Первые несколько дней каникул я еще мотался по лесу как угорелый, гоняя более здоровых, чем я, раза в три подружек, как только вздумается. Не обращал при этом внимания ни на кашель, ни на сухость в горле, ни на ломоту в костях. Как следствие: на четвертый день свалился в горячке. А накануне повалил такой густой снег, что уже к утру Лаповка осталась без связи, электричества и годных для проезда путей сообщения. Так что меня опять лечил своими народными средствами дед Назар. В бессознательном состоянии я провалялся около шести суток и помню этот отрезок времени лишь как сплошной, обволакивающий все тело жар. Жар вытягивал из меня все жизненные соки, выжигал внутренности, испепелял сознание и с самого начала настойчиво твердил: «Ты умрешь!» Наверное, и умер бы, если бы не прохладная благость на моем лбу. Кто‑то догадался класть мне на голову то л и холодный компресс со снегом, то ли просто мокрую тряпку, но именно эта божественная прохлада и удержала мою ниточку жизни возле искалеченного тела. Если бы не это чудесное охлаждение лба, жар бы меня умертвил.
Очнулся я ранним утром и начал со стоном шевелиться, одновременно потирая слипшиеся глаза. Тотчас спальня наполнилась шумом, забегали вокруг подружки, засуетился дед Назар, принесли свет, и показались мои родители. Оказывается, они только пять минут назад добрались сюда на арендованном джипе через двухметровые сугробы. И впервые они мчались сюда с нехорошим предчувствием, особенно мать рыдала, когда узнала о моей болезни и полностью бессознательном состоянии:
– Я знала! Я чувствовала! Что‑то случилось с Боренькой!
– Ну теперь уже все хорошо, – пытался я улыбнуться.
– Как ты себя чувствуешь?
– Кушать хочется.
– Ха‑ха! – кричал на всю избу от радости дед Назар. – Я верил, что мед и чай на травах его спасут! В нашем роду все крепкие!
Когда он разговаривал, то делал это настолько громко, что оглушал всех окружающих. Понятно, что и в ответ он требовал подобной громкости. Но в тот миг он мне казался самым родным и близким спасителем. Потому что вряд ли кто из девчонок догадался положить мне на лоб охлаждающий компресс.
За два дня меня подлечили, а потом и забрали всех четверых в город. И уже там мы на очередном совещании нашей развеселой компании несколько переориентировали наши усилия. В подобную непогоду заниматься слежкой с помощью мигалок оказывалось практически бесполезно. Зато зимой по следам в снегу будет легко определить, кто, куда и откуда пошел. Так что на зимних каникулах мы наметили задействовать максимум визуального наблюдения. Ввести три раза в день лыжные дозоры, которые по намеченной по карте лыжне будут обязаны проверять не только проблематичные квадраты наблюдений, но и все остальные места.
А установку остальной, в том числе и самой дорогостоящей, техники решили отложить на летний период.
К сожалению, нашим зимним планам не суждено было осуществиться. Те первые снега, которые замели Лаповку, оказались и почти единственными снегопадами. Потом пришла так доставшая в последние годы слякоть, промозглость и порывистый ветер. Так что ни на зимних, ни на весенних каникулах мы ничего толкового не выследили. И лишь закончив предпоследний год обучения и сдав два положенных экзамена, поспешили в Лаповку с огромным багажом заготовленных технических новинок.
Мало того, уже в то лето мы стали исподволь готовить наших родителей к нашей полной самостоятельности. Для этого мы расписали весь летний период на несколько дальних походов в сторону глухого и труднопроходимого леса. Даже обозначили на картах свои стоянки возле озер и ручьев, обрисовали будущих соратников по походам как опытных и проверенных туристов и добились полного благословения в наших затеях. Все это мы проделали благодаря моему предположению:
– А вдруг нам придется следить за Грибником день, а то и два? Да и кто его знает, что в той дыре? Вдруг придется еще на день‑два задержаться, двигаясь по тоннелям? Вон Яшка до сих пор не вернулся.
– Да что с дурака взять! – хихикнула Катька.
Но Машка ее осадила:
– Вот потому мы и умники, чтобы все правильно предвидеть! – А на меня посмотрела с удивлением: – Пончик и в самом деле умнее становится, или мне показалось?
– Конечно показалось, – приревновала Вера. – Хотя считает он и в самом деле лучше всех, но к уму это не относится.
Я глупо улыбнулся и предложил:
– А давай я и вас посчитаю?
То есть косить под полного идиота у меня тоже с каждым разом получалось все лучше. Но мой план приняли и после доработки Машкой блестяще претворили в жизнь. То есть у нас всегда теперь были развязаны руки для любого дальнего или близкого путешествия.
Лето оказалось обильным на удачи. Вначале мы опять столкнулись лицом к лицу с Грибником. Было это в конце июня, сразу после рассвета, и нам буквально чудом удалось влезть в тренировочные костюмы и успеть все в тот же магический квадрат под номером восемь. Невзирая на обильную росу, близняшки сразу бросились в овраг, намереваясь подсмотреть за таинственным незнакомцем оттуда, а мы с Машкой приняли сильно вправо, заходя гостю навстречу. Потому как поняли, что он движется по прежнему маршруту. Причем у каждой пары было по видеокамере, а у каждого из нас имелось ларингофонное переговорное устройство с наушником, и мы могли слушать друг друга одновременно. На тренировках мы отработали и краткость речи, и сжатость передаваемых текстов, и навыки незаметной видеосъемки, поэтому действовали довольно грамотно, ловко и на удивление успешно.
Плюс ко всему девчонки в последнее время и в спорте достигли немалых вершин. Теперь они играючи, невзирая на свои шестнадцать лет, могли завалить, а то и прибить насмерть любого мужчину в одиночку, а уж если действовали группой, да имели в своих руках оружие, то и представить страшно их суммарную силу. Скорее всего, именно потому Верка подала идею просто навалиться на Грибника со всех сторон, пленить, связать, а уже потом спокойно разузнать все тайны про дырки и все остальное. Причем эта идея рассматривалась всеми тремя на полном серьезе. И я до сих пор не осознаю, скольких усилий мне стоило отговорить подруг от этой безумной затеи. Понять не могу, что на них подействовало: мои слезные уговоры или все‑таки наличие здравого смысла?
Но в тот памятный день мы действовали строго по предварительным договоренностям и натренированным наработкам. Даже я со своей одышкой успел добежать до определенного места вовремя. Как раз действия стали разворачиваться возле самого оврага, и поступил первый доклад от шепчущей Катерины:
– Мы его видим! Но даже пошевелиться не сможем, заметит сразу.
Понятно! Скорее всего, они и снять его не смогут на камеру! Теперь моментально верное решение приняла Мария:
– Борька! Маскируйся вон там, сам ни в коем случае не высовывайся, но камера пусть снимает уже! Давай!
А сама отступила чуть назад по тропе, рассчитывая совершить встречу именно в том самом удобном для нашей видеосъемки месте. Маскироваться я умел, а маленькое и худенькое тело только помогало в любой партизанской войне. Да и камеру я установил чуть в стороне от себя: даже если меня и заметят, выволокут на тропу и что‑нибудь сотворят, то съемка в любом случае продолжится.
У нас было рассчитано все по минутам. Причем мы ориентировались на большие шаги взрослого мужчины. Если загадочный незнакомец появится здесь через пять минут, значит, он с тропы никуда не сворачивал, ничего не искал и ничего не прятал.
Грибник появился ровно через четыре минуты. Застывшая за толстым стволом Мария заметила объект первая и как ни в чем не бывало поспешила навстречу. Не доходя друг до друга, оба ранних грибника притормозили, осматривая друг друга с ног до головы, но девочка заговорила первой:
– Доброе утро, дяденька! А вы моего папу не видели? В такой желтой ветровке?
– Не видел, – проворчал незнакомец, пристально оглядываясь при этом. Хорошо, что я лежал уткнувшись лицом в траву и больше всего боялся чихнуть. – А ты откуда будешь, молодка?
– Из Лаповки! Это тут рядом, знаете?
– Как не знать, – хмыкнул Грибник, еще раз осмотревшись, а потом резко пригнулся в сторону собеседницы: – Иди домой! Немедленно! И забудь о нашей встрече!
Я слышал каждое слово, а вот все их действия просмотрел уже потом, в записи. Из гордой фигурки моей подруги словно воздух выпустили. Плечи поникли, взгляд уперся в тропу, и она безмолвно отправилась в сторону нашей деревни. Тогда как странный незнакомец постоял еще около минуты, внимательно осматриваясь и прислушиваясь к каждому лесному шороху, а потом чуть ли не бегом поспешил дальше.
Только когда стих почти не слышный топот его ног, я решился приподнять аккуратно голову и осмотреться. У меня и мысли не возникло преследовать Грибника и выслеживать его дальше. Подхватив камеру, я стремглав бросился вслед за Машкой. Догнал ее уже за оврагом, шедшую в сопровождении кружащих вокруг нее лисичек и односложно отвечающую, что идет домой. Точно такой же синдром очумления наблюдался и в случае с Катюшей прошлым летом. Так что мы не сильно‑то и обеспокоились. Проводили нашу королеву во двор, затем сразу потащили на чердак и уже там приступили к обмену мнениями, просмотру записи и обсуждению. Тем более что эмоций и впечатлений оказалось выше крыши.
Машка забыла все начисто. Даже того момента не помнила, как отдавала мне распоряжения. Память оборвалась даже до того, как она услышала сообщение от Катерины, что они на виду и следить дальше не смогут. Большое впечатление на нее оказала и просмотренная запись, где больше всего нашу королеву поразила ее собственная покорность.
– Вот гад! – возмущалась она. – А я всю жизнь была уверена, что не поддаюсь гипнозу! Как же он это сделал?
– Ты меня спрашиваешь? – работая интенсивно на клавиатуре, спросил я. – Он не захотел со мной поделиться опытом. Но, судя по его виду, он бы и с бандой разбойников справился.
– Гипнозом? – засомневалась Вера.
– Ха! Гипноз для глупых детей и деревенских простачков, – не сдержался я от фырканья. – Ты к его рюкзаку присмотрись внимательнее. А под брезентовой курточкой что у него топорщится? Уж никак не грибы и ягоды!
Действительно, при увеличенных и застывших кадрах мы прекрасно рассмотрели и явно заметную тяжесть в рюкзаке, и многочисленные угловатые выпуклости под тканью куртки. К сожалению, можно было только догадываться, что у него там да из чего сделано. Но Мария, мнящая себя непревзойденным знатоком во всех видах холодного оружия, сразу стала тыкать пальцем в монитор и давать объяснения:
– Здесь у него явно просматривается перевязь. Вот и на груди заметно продолжение с многочисленными карманами, скорее всего. Там могут быть как ножи, так и все, что душе угодно. Пояс тоже легко замечается по слишком уж непропорционально расставленным бедрам. И на этом поясе может находиться даже больше оружия, чем на перевязи. Плюс странный, явно не отечественного покроя, внушительный рюкзак. Если учитывать, что этот дядька здесь бродит частенько, то он, скорее всего, какой‑то контрабандист и промышляет доставкой либо оружия, либо наркотиков. А скорее всего, и того и другого вместе.
– Ну и как ты себе это представляешь? – высказал я здоровый скепсис. – Он вылезает из одной дыры, спешит во вторую и там пропадает на несколько месяцев. Да? И что же это тогда за тоннели такие, которые ведут к этим дырам? Один тянется из Ирана, а второй уводит в Финляндию? Ни за что не поверю!
Кажется, наша королева смутилась:
– Но ведь что‑то же он носит!
– Да хоть ядерную бомбу! – разорялся я. – Но теперь даже не думайте на этого монстра планировать хоть какое‑то нападение! Он таких сотню, как вы, на портянки порвет и не заметит. Вся наша задача отныне заключается только в одном: отыскать конкретные точки ухода и прихода этого Грибника. Никаких встреч или даже случайных столкновений. Вы только присмотритесь, с каким подозрением он осматривался вокруг напоследок! Если он чего заподозрит – пропадем, как Яшка. Так что полностью меняем нашу тактику.
От такой долгой речи, а самое главное, наглой и до скандала смелой у меня пересохло во рту, и я сделал паузу. Зато наша лидер опомнилась и чуть ли не с кулаками на меня набросилась:
– Чего это ты командовать полез, Подошва? То от него слова уважения или почитания не дождешься, а то вдруг себя великим тактиком почувствовал! Закрой рот и много не болтай!
А затем и в самом деле отвесила мне обидный подзатыльник, когда я попытался еще что‑то высказать. Дальше она взяла инициативу собрания в свои ручки полностью и стала грузить нас всех троих своими размышлениями и гениальными идеями. Но в итоге получились жутко странные выводы:
– Значит, так! Теперь с каждым разом будем увеличивать количество мигалок в точках предположительных выходов из тоннелей и не жалеть ставить в перспективных местах обзора автоматически срабатывающие камеры. Мы таки выследим этого гада и отыщем щели, в которых он прячется!
Лисички поддержали королеву с бурным энтузиазмом, а я только чудом подавил готовую вырваться наружу отповедь, что все сию минуту высказанное я раньше и придумал. Но, наткнувшись на злобно‑угрожающий взгляд своей старшей подруги, благоразумно промолчал. Даже нечто одобрительное и восторженное промычал. Ничего не поделаешь! Как говорится, командир всегда прав! Иного не дано.
Последующие два месяца мы только и делали, что устанавливали мигалки, снимали файлы записей с видеокамер да развлекались в свободное от технических дел время ролевыми играми. И второй раз нам тоже сильно повезло.
В начале августа все тот же Грибник вдруг вышел из нагромождения скал, где и был заснят первой камерой. Деловито приблизился, прошел мимо и выпал из кадра.
Через пятнадцать минут его засняла вторая камера, установленная на уровне оврага и сориентированная на восьмой сектор. То есть мы мечтали хоть масштабно уловить точку непосредственного появления незнакомца из‑под земли или ухода под землю. Но и там он ушел гораздо дальше и скрылся из виду.
А вот третья камера, со встречным ракурсом, оказалась ближе всего к месту разгадки. Грибник не дошел до нее всего метров пять, резко свернул влево, приблизился к большим ясеням и выпал из проекционного захвата. И самое главное: несколько мигалок, установленные по гипотетической прямой его следования, так и не сработали. То есть мы получили искомый квадрат, с вожделенной дыркой в тоннель, со сторонами всего лишь тридцать, максимум сорок метров!
А это, что и говорить, в тот час нам показалось невероятной удачей. Уж на таком маленьком клочке леса мы не то что люк, дырку или дверь отыщем, но и маленькую иголку обнаружим! И мы, не откладывая дело даже на один час, приступили к поискам.
Хорошо трудились, от души. Особенно девчонки помогли, потому что я со своим хлипким здоровьем больше нескольких дней не выдержал бы. Вначале проверили вглубь, вдоль и поперек весь определенный квадрат возле восьмого сектора. Потом предприняли титанические работы по розыску искомой дыры среди скал. Потом опять вернулись к восьмому сектору. И наконец, значительно расширили границы своих первоначальных поисков. Но все оказалось впустую: ни люка, ни двери, ни даже подозрительной иголки мы не отыскали. Но так как мы были просто уверены в своей правоте, то рук не опустили. Понимая, что мы просто не так или не то ищем. А значит, если не этим летом, то уж следующим обязательно добьемся поставленной перед собой цели.
Мелькали, правда, у меня в голове и некоторые несуразные догадки, и я ими с девчонками все‑таки поделился. К моей гордости, они высмеяли не все подряд, и особенно им понравились мои идеи с летающей тарелкой и межгалактическим телепортационным лифтом. В обоих случаях подразумевалась уникальная космическая цивилизация, которая сделала на Земле нечто в виде перевалочной базы или промежуточного пункта. Например, садится летающая тарелка в лес в невидимом режиме, а потом преспокойно опять улетает в вакуумное пространство. Какой‑нибудь фигов марсианин переодевается по погоде грибником и валит к следующей подобной тарелке, которая ждет его среди скал.
Конечно, в данном случае при правильном логическом осмыслении эта версия не выдерживала ни малейшей критики. Зачем, спрашивается, фиговым марсианам делать посадки, если им гораздо удобнее пересесть из тарелки в тарелку на том же фиговом Марсе? Или вообще сразу отправиться в пункт назначения без пересадки?
Но девочкам эта гипотеза сильно пришлась по душе. Как и мысль с межгалактическим лифтом. Ведь каждая лифтовая шахта имеет свой конец и свое начало, а значит, во что‑то должна упираться. Вот и уперли какие‑то претонозойцы один лифт в Землю, а уже дальше от нее в созвездие Тау‑Кита. Хлопотно, громоздко, но почему бы и нет? Теперь только остается подслушать кодовое слово, которым пользуется Грибник, и мы – фьють! Уже в другой галактике! Здорово? Еще как! Сразу становилось понятным, почему Яшка сбежал с Земли, а потом так и не вернулся в родную Лаповку до сих пор: он просто заблудился в небоскребах новой, техногенной цивилизации тау‑китян. Так до сих пор на всем готовом и живет… наверное.
Это такими сказками мы себя баловали уже по пути домой и в первые вечера самого начала учебного года. Последнего учебного года в школе со средним образованием. Теперь предстояло завершить учебу на «отлично», получить аттестат и поступить в заранее выбранное высшее учебное заведение. З а себя я в этом плане не волновался: несмотря на миниатюрный рост, уродливую внешность и некое косноязычие с прорывающейся изредка картавостью, нет такого института, куда я не проломлюсь со своими знаниями. Ну разве что только те, где готовят артистов. Да и то, говорят, и там на уродов большой, непреходящий спрос. Так что я хоть и вздыхал тяжело на эту тему, но не унывал.
А вот мои подруги вдруг окончательно сбрендили. Я как‑то упустил первые тревожные звоночки и не слишком‑то придал значения нашим отложенным или отмененным ролевым игрищам. Как и не слишком принюхивался поначалу к специфическому запаху. Прошляпил тот самый важный момент, когда еще можно было остановить, забить тревогу, незаметно подключить родных. Да и тех самых личностей, которые каким‑то образом сумели пристрастить моих подруг к алкоголю, я так впоследствии и не высчитал. Скорее всего, произошло наложение многочисленных и сильно различных между собой факторов, которые и привели к плачевному итогу. А итог получился и в самом деле весьма печальным: Марии, Вере и Катерине очень понравилось хмельное состояние. И они окунулись в омут разудалого пьянства не просто с головой, а и со всем остальным, потерявшим последний стыд телом.
Они стали пить чуть ли не каждый вечер. Чуть ли не каждый вечер знакомиться с новыми парнями. Чуть ли не каждый день после занятий приходить ко мне, снова выпивать и снова надо мной измываться. Потом они уходили на танцы, снова пили и снова вступали частенько в спонтанные половые связи.
Началась самая черная полоса в моей жизни. Если раньше меня хоть иногда выслушивали и били шутя, то теперь затыкали рот сразу и били весьма болезненно. Если раньше меня хоть как‑то щадили и хоть изредка называли по имени, то теперь оскорбления и обидные прозвища сыпались на мою голову постоянно. Если до этого меня чуток уважали в технических вопросах и не осмеливались хулиганить в моей лаборатории, то теперь мне смеялись в лицо и ударами каблуков корежили с таким трудом, скрупулезностью и старанием созданные устройства, приборы и аппаратуру. Про нашу великую тайну Грибника девчонки стали забывать уже к празднику Нового года, а когда я о ней пытался напомнить, грубейшими словами мне советовали забывать про эту ерунду и не сердить их больше своим занудством.
Я еще в те месяцы дико удивлялся только одному: как мои подруги все‑таки регулярно умудрялись посещать три раза в неделю тренировки по единоборству и два раза в неделю ходить на занятия по фехтованию? Видимо, здоровье у них было более чем отличное, раз ослабленный алкоголем организм выдерживал такие конские нагрузки и перенапряжения. А силу их стальных мускулов мне приходилось ежедневно ощущать на своих недоразвитых конечностях.
Вскоре моя относительная свобода в короткие периоды вечера и ночи встала им поперек горла. Вследствие чего подруги стали на мне срывать свое раздражение в каждом отдельном случае и делали это так, чтобы я практически не имел возможности учиться.
– Красный диплом хочешь получить? – с пьяной улыбкой ехидствовала Машка. – А зачем он тебе? Раб обязан выполнять волю только своей королевы!
– И ее амазонок! – встревала со своим пьяным лепетом со стороны то ли Верка, то ли Катька. Как это ни казалось странным, но сильно нетрезвые они мне тоже казались на одно лицо, и я начинал их путать.
– Вот‑вот! И вообще, раб должен быть тупым, безграмотным и покорным! Это еще великий Цезарь сказал. Правильно?
Возражать в таких случаях и указывать на ошибки я опасался, позволяя себе только соглашательски кивать и радушно улыбаться. Но и это не всегда срабатывало.
– Молчишь? К бунту готовишься? – заводила себя наша лидер компании. – Хватайте его! Он едет с нами на танцы! Пора приобщать его к великой музыке.
Хватали. Приодевали порой как клоуна. Везли с собой в такси или на машине очередного ухажера. Заставляли пить и смешить всех остальных собутыльников. Заставляли выделывать несуразные па, называя это современными, обязательными для каждого молодого человека танцами. И называли все это сплошным весельем. Причем веселье продолжалось порой до утра, чаще всего на квартире у лисичек, родители которых в последнее время вынуждены были работать в другом городе. Меня запирали на кухне, заставляя делать коктейли, готовить чай или кофе, а сами, в зависимости от количества набранных кобелей, разбредались с ними по комнатам.
Машка, естественно, пользовалась самой большой спальней с родительской кроватью, а лисички уходили с поклонниками в свои комнаты. Чаще приводили кого‑нибудь одного, стараясь при этом подсматривать и чуть ли не влезать в одну кровать. Когда парень начинал «буксовать» на эту тему, комплексовать или возмущаться, его без церемоний, чуть ли не пинками вышвыривали за дверь и отыгрывались на мне в наших ролевых играх. Частенько Машка и над лисичками измывалась сверх меры. А если она еще и не получала оргазма от слишком торопливого поклонника, то ее дикость могла напугать кого угодно. Помню, однажды я находился в одной из спален и, прислонив ухо к стене, прислушивался, что творится в главной спальне. И весь содрогнулся, когда послышался истерический вопль нашей королевы:
– Ах ты козел! Ты чего так поторопился?! Ублюдок! Пошел вон! Выбрось его!
Тотчас к делу подключилась Катерина и со злобным рычанием и оскорблениями вышвырнула несчастного паренька вместе с его одеждой на лестничную площадку. Тогда как Машка стала командовать оставшейся возле нее Вере:
– Катька, ко мне!
– Да я не Катька… – попыталась та возразить, уже догадываясь, что ей сейчас предстоит делать.
– Мне плевать! Работай!
– Но ведь он туда…
Звук громкой пощечины прервал слабое возмущение, а ядовитое шипение заставило даже меня поежиться:
– Не зли меня!
Вскоре из главной спальни раздались хорошо знакомые мне постанывания, переходящие в крики блаженного оргазма.
И подобные сцены происходили не раз, затягивая Марию, а вместе с ней и обеих лисичек в странный сгусток самых негативных и аморальных противоречий, в омут распущенности, пьянства и откровенного бесстыдства. Ну а меня – толкая в водоворот безысходности, отчаяния и новых, все чаще меня посещающих, мыслей о самоубийстве. Приходило понимание, что еще месяц, максимум три таких «сплошных веселий» – и от моего красного диплома останется только разухабистая фига, мои мечты добиться чего‑либо своими знаниями окажутся размазаны по грязным простыням, а мое непреходящее похмелье от насильно вливаемого алкоголя станет нормой жизни. Тем более что я понимал: с моим здоровьем любой алкоголь для меня смертельный яд. Более чем несколько лет я не выдержу и быстро помру от пьянства. Вот такие дилеммы передо мной встали накануне моего семнадцатого дня рождения. И честно признаться, я не знал, как с ними бороться. Да что там не знал: предположить не мог, настолько потускнели и увяли мои фантазии. Учителя поражались моей резкой деградации, но к концу третьей четверти все еще продолжали, скорее по инерции, ставить мне пятерки. Но это был уже предел – жалость даже к калеке не бесконечна.
Мало того, я заметил, что нас стали бояться. И я не оговариваюсь: именно нас, моих подружек и меня в их числе. Если уже давно все сверстники побаивались только девчонок, то с недавнего времени и от меня стали шарахаться как от огня. Некоторое время я не понимал подноготную такого отношения, пока со своим талантом подслушивать и подсматривать не стал участником одной весьма неприглядной сцены.
Мои три подруги окружили оставшегося наедине здорового парня из параллельного класса и засыпали его со всех сторон вопросами:
– Привет! Как дела?
– Чем занимаешься?
– Маленьких обижаешь?
– И на калек тоже поглядываешь?
– А за здоровье свое при этом не беспокоишься?
– Или совсем жить надоело?
– Или ручки укоротить?
– Да вы чего? – побледнел парень, прижимаясь спиной к стене.
– Зачем вчера Борю Ивлаева обидел?
– Больше поиздеваться не над кем?
– Думаешь, большой, так все можно?
– Так он ведь сам на меня налетел, сам упал, я его и пальцем не тронул.
Действительно, я вчера и в самом деле совершенно случайно столкнулся с этим парнем на повороте коридора, даже сам извинился и побежал дальше, сразу забыв о происшествии. Так что никакой обиды не было и в помине. Но мои подруги, видимо, считали не так, намереваясь низко и подло отомстить отработанными среди них методами. Причем еще и морально вначале стремились добить свою жертву:
– Пальцем, говоришь, не тронул?
– А малый, значит, сам упал?
– Ха! Ты Сашку Болдырева давно видел?
– Знаешь, почему у него рука в гипсе?
– Он ведь тоже говорил, что Борьку пальцем не трогал. Зато теперь три поломано.
– Тебе тоже так нравится?
Я и не помнил отчетливо, когда и как подобное произошло, и только смутное мелькнуло воспоминание, что вышеназванный Болдырев просто недавно сказал в мой адрес всего лишь несколько пренебрежительных слов. И вот какую получил расплату! Пока я содрогался от предчувствия самого ужасного, униженный и запуганный парень, заметив в руке у Верочки раскачивающийся кистень, побледнел еще больше и залепетал:
– Девочки, простите, я совершенно нечаянно! Больше такого не повторится!
Лисички замерли, готовые к немедленной атаке, тогда как последнее слово должна была сказать королева. И та, видимо, решила не рисковать: слишком много приоткрытых дверей выходило в, казалось бы, пустое место.
– Ладно, на первый раз прощаем.
И парень на полусогнутых рванул в сторону всеобщего школьного шума.
Потом мне еще удалось узнать про аналогичное поведение, только с несколько иным уклоном и свойствами. Все три мои подруги не стеснялись шантажировать и требовать чего угодно от своих временных, всего лишь на одну случку ухажеров. Да так требовали, что те готовы были на кого угодно броситься, что угодно совершить и чем угодно откупиться, лишь бы больше никогда не испытывать морального давления со стороны своих временных любовниц. Наверное, все эти волокиты‑бабники не раз проклинали последними словами тот час, когда они польстились на милые, очаровательные мордашки и возбудились при виде изумительных фигурок. И с явным опозданием припоминали прописную истину: змеи ведь тоже бывают прекрасны в своей брачной расцветке, но менее ядовитыми от этого не становятся.
Но они хоть имели возможность сбежать. Или откупиться и опять спрятаться. У них имелись шансы даже не встречаться больше с истеричной любовницей до конца жизни. В крайнем случае выполнить ее просьбу и опять остаться в океане относительного спокойствия. Я же этого всего не имел. Мое озерцо жизни бессильно плескалось, зажатое тремя угрюмыми скалами, затеняющими свет, лишающими надежды истечь в расщелины, вырваться рекой на пространства, испариться в чистое небо или просто вскипеть под ударами пылающей лавы. А уж слиться с другим озером или океаном мне и подавно не было суждено. Единственный, самый яркий и печальный пример – тому подтверждение.
В середине третьей четверти, впервые за последние несколько лет, я совершенно случайно обратил внимание на одну девочку. На год младше нас, вся какая‑то хиленькая и нескладная, она сильно прихрамывала и пользовалась палочкой при ходьбе. Что‑то кольнуло у меня в душе, когда я рассмотрел ее, идущую мне навстречу и сгибающуюся под тяжестью своего рюкзака с учебниками. Так и не понял, что заставило меня заговорить:
– Привет! Ты тоже здесь учишься?
– Ага! В девятом «Б», – с готовностью заговорила девочка, скидывая рюкзак на подоконник и довольная представившейся передышкой. – Уже три месяца в этой школе. И тебя видела не раз. У тебя ведь три сестры, правда?
И столько зависти прозвучало в ее словах, что я сразу понял, насколько она одинока и несчастна. Уж ей‑то наверняка ничего в жизни не светило, и такой грозной защиты за своими плечами она никогда не почувствовала.
– Правда, – продолжил я разговор. – Но мне приходится самому учиться только на «отлично». Сама понимаешь.
– Слышала, что ты тянешь на красный диплом.
– Как же иначе? А у тебя как успехи в учебе?
Девочка ответила не сразу, а потом призналась, словно самому близкому и родному человеку:
– Неважно. Вечно грустно, скучно и печально. Никак не могу собраться. – Она попыталась прямо взглянуть мне в глаза. – Но сейчас я исправлюсь! Обязательно исправлюсь! Точно‑точно исправлюсь! И буду учиться только на «отлично»! Как ты!
Сглотнув комок, подступивший к горлу, я постарался улыбнуться.
– Вот это – самое правильное! Мы с тобой должны надеяться только на себя.
Мы еще несколько минут поболтали об отвлеченных пустяках и разошлись с самыми светлыми воспоминаниями о встрече. Ничего друг другу не обещая и ни о чем на ближайшее время не договариваясь.
Зато наш разговор не ушел от внимания общественности. Болтовня двух калек‑недоростков бросилась в глаза многим, и те стали делиться информацией с другими. Дошла эта информация через два часа и до моих подруг. Еще оставался один урок, когда они на последней переменке устроили со мной разборки. Катька, оставшаяся у двери, дождалась, пока помещение покинут все одноклассники, закрыла дверь на швабру, и все трое подступились ко мне с ехидными улыбками:
– Никак наш Пончик встретил свою Дюймовочку?
– Или, может, Подошва ищет новый каблучок?
– Наших ему уже для остроты ощущений не хватает?
Я редко краснел, но тут мои щеки и уши запылали не столько от стыда, сколько от гнева, потому как сразу догадался, о ком идет речь.
– Вы о чем? Мы даже не познакомились! Просто поговорили про учебу!
– Хо‑хо! И договорились о совместных занятиях на дому?
– Ты хочешь ее подтянуть в математике? Или анатомии?
– И чем тебе эта замухрышка приглянулась?
– Ни о чем мы не договаривались! – продолжал защищаться я с отчаянием. – И как вам не стыдно говорить такие глупости?! Она же несчастная калека!
Машка схватила меня за волосы и развернула голову к себе:
– Вот так ты ставишь вопрос? Калечную пожалел? Значит, ей нельзя, а тебе можно? Мало того что над нами измываешься, так еще и над ущербной вознамерился?
– Что ты несешь?..
– А ты на что рассчитываешь? – Второй рукой «ее мелкое величество» чуть не выламывало мне челюсть, но обращалась она теперь к лисичкам: – Что мы с ней сделаем?
После чего все трое, словно участвуя в соревновании на самый жуткий сценарий фильма ужасов, описали мне все свои действия.
Я, конечно, вполне справедливо сомневался, что они ВСЕ угрозы приведут в действие, но и сотой доли мне хватило для сковавшей меня слабости и страха. С той поры я больше вообще старался ни к кому не подходить, а уж тем более заговаривать. Лишь один раз мне удалось столкнуться с той маленькой, неразвитой телесно девочкой и быстро прошептать:
– Извини! Но мне запретили с тобой даже разговаривать! Боюсь, как бы тебе не сделали больно! Мужайся и будь лучшей в учебе!
Кажется, она поняла, в чем дело, потому что слухи о троице моих покровительниц бродили по школе только в виде страшилок и жутких легенд. Надеюсь, она и в самом деле поняла смысл жизни и выбрала на ней правильную стезю.
Тогда как для меня пропал даже свет в конце тоннеля.

Глава седьмая
И пришла та ночь!

Последние свои весенние каникулы мы решили, как всегда, провести в Лаповке. Вернее, решили не мы и уж тем более не я, а Машка, вообще съехавшая к тому времени с катушек. Причем она назначила сразу два больших мероприятия: отметить в деревне вначале свой, а потом и мой день рождения. Для этого были составлены программы, приглашены гости из числа кандидатов в любовники девчонок и составлен четкий график их приезда. Дополнительно парням вменялось привезти как выпивку, так и отменную закуску в четырехсоткилометровую даль, взять гитары, красиво одеться и завалить нас соответствующими подарками.
День рождения двойняшек намечалось отпраздновать первого апреля уже по возвращении в город.
Наша Лапа встретила преотвратной погодой: то дождь с ветром, то снег с порывами вьюги. То резкая волна тепла, то лужи, прямо на глазах покрывающиеся льдом. Почти все мигалки за время нашего длительного отсутствия вышли из строя и бездействовали. Полученное на их починку время в полдня позволило заменить питание только у некоторых да заменить десяток штук на более влагозащитные. Больше мне работать не дали, заставив встречать первых гостей, прибывших на двух машинах.
В тот день праздновали Машкин день рождения, прошедший еще два дня назад и приуроченный к нынешнему застолью. П о моему скромному мнению, гулянка удалась. Единственной девице, прибывшей с гостями, Верка, как только стемнело, расцарапала лицо и двинула два раза под дых. Первую волну пьяной драки как‑то погасили общими усилиями и вновь уселись за столы. Но потом что‑то нехорошее вякнул ухажер той девицы, и его поддержал родной брат пострадавшей. Алкоголь, видимо, ребятам затуманил мозги, и они по собственной глупости возжелали справедливости. Не повезло им. На глазах всех остальных гуляющих троица моих подружек избила обоих парней и приказала им выметаться вместе с первой пострадавшей.
Уж насколько были пьяны избитые ребята, но и они сообразили: если хотят остаться в добром здравии, придется ехать немедленно, несмотря на дальнюю дорогу, наличие патрулей ГИБДД, глухую ночь и плохую погоду. С нами должно было остаться еще два парня, которые вроде как ко всему увиденному относились вполне нейтрально. Как казалось! Но на самом деле тоже сильно струхнули и решили тихонечко слинять под шум дождя. Делая вид, что просто хотят отодвинуть свою машину в сторону, давая проезд другой, они долго не возвращались со двора, пока давно стихший гул моторов не зародил в Машке подозрений:
– Борька! Ну‑ка глянь, чего эти козлы там телятся!
Понятно, что вышеназванных представителей животного мира, которые телиться не могли изначально, я во дворе не увидел. Как и их машины. Только сиротливо поскрипывали раскрытые настежь покосившиеся ворота.
В дом я возвращался с опаской, начав доклад еще из сеней:
– Все уехали! Может, чего прикупить забыли?
Никому не желаю ощутить на себе те три взгляда, которые вонзились в меня и чуть не прожгли насквозь. Слишком хорошо я изучил подружек, чтобы не понимать весь риск моего положения и насколько мне сейчас достанется. Наверняка ведь сорвут на мне всю злость и горечь неиспользованных желаний. Единственное спасение, возможное в моем случае, было немедленно броситься к храпящему деду Назару и устроиться до утра у него под боком. Но мне в тот момент пришла в голову другая идея.
– Подать вина ее величеству и их высочествам! – высокопарно крикнул я в сторону и тут же сам себе услужливо ответил: – Будет исполнено!
И бросился с самыми что ни на есть лакейскими замашками обслуживать своих рассвирепевших подружек. Какой‑то момент моя задумка висела на волоске, но Машка все‑таки шумно фыркнула, получая в руку красивый бокал, и пробормотала:
– Ну‑ну! Старайся, раб, старайся! Может, немножко нас и задобришь.
Пришлось в ту ночь постараться, хоть и кривя душой. Я выкрикивал, какую доблесть королева и ее амазонки проявили при захвате несметной добычи, и указывал на ломящийся от выпивки и закусок стол. Я распинался соловьем, расписывая их изумительные по точности и силе удары, которыми они разогнали численно превосходящую армию противника. Я расписывал, как воинственно и прекрасно смотрелась наша королева в своем справедливом гневе и милосердной справедливости. В общем, рот мой не закрывался, выдавая жуткую пургу. Но подружек это усмирило. Они даже похохатывать стали и мне подыгрывать. Не замечая, как интенсивно я стараюсь смешивать спиртные напитки для них и насколько коварно и много подливаю воды для себя.
Шампанского, коньяка, водки и пива у нас бы хватило на полдеревни, так что свою задачу по спаиванию я перевыполнил с запасом. Первой лицом в объедки на столе ткнулась Катерина. Потом упала с лавки и больше не делала попыток подняться Вера. Дольше всех, пытаясь мутными глазами рассмотреть творящееся вокруг нее безобразие, продержалась Машка. Что‑то ей слишком не понравилось в этой пьянке, но она никак не могла понять – что конкретно. Тогда как главный лакей продолжал создавать шум, мельтешение вокруг ее величества, кричать нужные тосты и бравурные здравицы. И в результате таки впихнул во внутренности продолжавшей оставаться в сознании стервозы две дополнительные дозы. Этого уже и ей хватило, после чего я уселся на лавку, чувствуя во всем теле дикую усталость и озирая оставшееся за мной поле боя.
До такой степени девчонки вроде еще никогда не напивались. А тут подходили только под одно точное определение: «дрова». Как с подобными дровами обращаться, я знал и даже имел некоторый опыт, но вот вполне справедливо опасался завтрашнего дня, когда эти «дрова» очнутся, превратятся в ходящих Буратино и начнут припоминать, кто это их так «выстрогал». Не надо быть папой Карлой или умной Тортилой, чтобы догадаться: все шишки на этот раз свалятся не на Карабаса‑Барабаса.
Поэтому я первым делом разнес каждую тушку на ее кровать, уложил на бок и подставил рядом, так сказать под морду лица, по тазику. Потом начисто убрал из горницы все, все, все следы излишеств, закусок и алкоголя. Ну и самое главное – написал крупными печатными буквами на большой картонке сообщение для деда Назара. Мы так всегда делали, если хотели от него что‑либо ранним утром, иначе он погрязал в хозяйственных делах окончательно и бесповоротно. Записка было довольно короткой, но обстоятельной: «Дедушка! Мы все сильно приболели. Приготовь нам, пожалуйста, завтрак!»
Подобные просьбы доводили нашего опекуна до фанатизма. Коровы могли стоять не доены, свиньи – визжать не кормлены, но пока он не убедится, что его внучата напоены горячим чаем, накормлены сытными кашками и не укутаны массой лечебных компрессов, он не успокоится. Да еще и нечто более радикальное для лечения всегда готов был придумать. Так и получилось.
Прочитав записку, дед Назар заглянул во все наши комнаты, по невменяемому мычанию девчонок и по усталому моему фырканью удостоверившись, что мы и в самом деле «сильно слабы», и развил бешеную деятельность. А именно: затопил баньку, заварил чай и сделал настой на травах. Приготовил кашки, достал с сеновала веники и приволок из гостевой комнаты кучу льняных простыней и больших полотенец. А потом довольно бесцеремонно снес нас всех четверых прямо в баню. Почти голыми.
Хорошо еще, что я не поленился во время его бурной подготовки смотаться в его комнату и уничтожить картонку с надписью. Иначе до вечера бы точно не дожил.
А затем начался процесс излечения от простуды. Единственный выход оказался заперт на замок, дабы самые шустрые не сбежали, и дед Назар поддал пару. И вскоре даже я, почти не пивший накануне, жадно глотал горячий чай, потому что холодного не было, и умолял выпустить меня наружу хотя бы для краткого охлаждения. А девчонки так вообще визжали как недорезанные, расползались в стороны и скатывались с самой верхней полки как колобки, после того как по их спинам, плечам и задницам несколько раз шлепал березовый веничек.
Наконец дошло до того, что все четверо ожили и «выздоровели» настолько, что дед Назар уже никого не мог поймать в тесном помещении. Тогда он в насквозь мокрой нательной рубахе устало опустился на лавку, еще раз присмотрелся к нам, прижавшимся по углам, и вынес окончательный вердикт:
– Подлечил! Теперь можете идти завтракать!
И выпустил нас из бани.
Несколько странно, но каши с домашним сливочным маслом, со сметаной и с вареньем мы все‑таки съели по целой миске, а потом, осоловевшие и умиротворенные, опять завалились спать.
Как бы там ни было, но после обеда, когда мы вновь сползлись к столу, подозрения на меня никто не высказал. Разве что Катерина потребовала у меня ответа на банальный вопрос:
– А кто здесь все убрал?
– Да я вообще не помню, как до кровати добрался, – не моргнув глазом соврал я. – Очнулся уже от твоего визга, в бане.
Машка же провела короткое расследование, кто и как напился, пытаясь припомнить свои последние действия и тоже требуя ответа именно от меня. Пришлось опять включить фантазию:
– Вы словно с ума сошли! И сами пили как не в себя, и мне в рот чего только не заливали.
На вопросительный взгляд королевы амазонки только недоуменно пожали плечами, и я возрадовался, что алкоголь этой ночью подействовал на всех троих сродни гипнозу Грибника. Но Мария таки сделала некоторые выводы и приступила к строгим наущениям:
– Мы можем пить, но так напиваться не имеем права. С нами в тот момент могли сделать все, что угодно: надругаться, убить и даже изнасиловать.
– Я готова, – успела вставить Верка, но тут же получила жестокую затрещину.
– Закрой рот, дура! В таком состоянии мы ни сами не сможем защититься, ни Борьку защитить. Порежут всех на колбасу и насиловать не станут! Что, не слышала о таких жутких историях?
И близняшкам, и мне пришлось в ответ лишь скорбно кивать и отводить глаза в сторону. Им – потому что дуры, а мне – потому что стыдно стало: какая она все‑таки ни стервоза, а о моей защите помнит.
– Значит, послезавтра прилагаем все усилия, чтобы не надраться и на самом высоком уровне провести день рождения Пончика. Приедут всего лишь два парня. И если они сбегут по вашей глупости или скандальности, то я вам в сто раз худшую баню устрою, чем дед Назар! Поняли?
Дождавшись нашего согласного мычания, «ее мелкое величество» хищно осмотрелась, остановила свои похотливые глаза на мне и пробормотала:
– Мне в бане понравилось, хоть чуть и не умерла вначале. Там до сих пор топится. Поэтому мы сейчас прорепетируем сцену под названием «Пиратки вылавливают человека‑амфибию и учат его земной любви». Здорово?
Близняшки захлопали от восторга в ладоши, а я имел несчастье буркнуть:
– Завтра будет вторая серия: «Пиратки рожают головастиков».
Впоследствии меня за два дня, предшествующих моему дню рождения, многократно чуть не утопили в пару, чуть не изжарили горячей похотью и чуть не застегали вениками насмерть. Наверное, это все наслоилось на прежние лишения прожитых лет, и, когда настал мой день рождения, я уже находился на грани отчаяния, крайней тоски и глухой безысходности. Вместо праздничного, легкого настроения в моей душе клубились туманные смерчи страха; вместо оптимистического взгляда в будущее перед моим взором представали серые, однообразные будни брошенного и покинутого всеми изгоя; вместо желания жить, любить и быть опекаемым мне хотелось самому себя зарыть в яму и больше уже никогда оттуда не выбраться.
Так что основа той исторической ночи оставляла желать лучшего для парня, которому исполняется семнадцать лет. Но так уж сложилось.
Дальнейшие события полностью вышли из‑под моего контроля.
К тому же оба гостя оказались из той редкой категории ухажеров, которых обычно и Машка, и близняшки всячески избегали и старались игнорировать. Нельзя утверждать, что ребята уже побывали в зоне или прошли через какую‑то отсидку за криминальные преступления, но вели они себя именно как опытные ловеласы, щедрые гулены, крепкие мужики и владельцы своего слова, ну и много видевшие и много испытавшие зэки. Чуть ли не с порога они взасос расцеловались с каждой из девчонок, вручили им по роскошному букету цветов, а потом и ко мне подступились с подарками.
Подобный момент до этого вообще никак не прорисовывался в моем представлении. Гости только и знали обо мне, что я родственник девчонок и что я не совсем здоров физически. И от таких, как они, мне почему‑то представлялось совсем иное, презрительное, снисходительное отношение. А вышло все наоборот. Первый из них шагнул ко мне и крепко пожал руку:
– Желаю тебе, братан, не унывать и всегда верить, что жизнь в любом случае прекрасна! Поздравляю с семнадцатилетием и вручаю от себя вот этот подарок! И не смотри, что размеры велики и портупеи слишком огромны. Для любого истинного мужчины не «сайз» важен, а внутренняя свобода. Держи! Здесь легкий бронежилет и все, что к нему полагается.
От веса врученной сумки я чуть не упал, но выдавить из себя восторженное «Спасибо!» все‑таки смог. Потом ко мне шагнул другой парень и вручил маленькую коробочку со словами:
– Украшения мужчинам не дарят, но это боевое кольцо из платины, как правило, носят только воины. Старайся его быть достоин.
Не знаю, кто из девчонок и где отыскал этих братков, но мне они сразу жутко понравились. И я по своей глупости эту симпатию вовсе не стал прятать. Мы уселись за столы, и с ходу пошла эдакая милая и приятная тусовка, с легким выпивоном и солидной закуской. Причем мои подруги старались пить очень в меру, при этом ни в чем гостям не отказывая.
Беседа пошла в первую очередь об окрестных землях, о трудной деревенской жизни, в вопросах которой мы оказались полными бездарями, и постепенно перешла к выяснению нашей степени родства. Узнав, что я довожусь каждой из девчонок троюродным братом, один из парней обрадовался:
– Классно! Ведь троюродным родственникам между собой можно жениться. У меня тоже такая сестричка была, и я ох как жалею, что упустил! Выскочила она замуж за какого‑то чмурика. А ведь и она мне отвечала взаимностью.
– При чем здесь женитьба? – стала возмущаться Катерина.
– Как при чем? – удивился парень. – Ну ни за что не поверю, что ни одна из вас ему не нравится. А, Борис? Признавайся, кто из них самая красивая?
Наступила мертвая тишина в ожидании моего ответа. Я даже чуток растерялся:
– А зачем признаваться?
– Как же! – вмешался в беседу другой парень, сразу понявший задумки своего друга. – Мы ведь должны определиться, за кем из красавиц ухаживать, к кому потом свататься, чтобы тебя не обидеть. Так какая подружка тебе больше нравится?
Причем говорили они и спрашивали настолько серьезно и чистосердечно, что у меня и мысли не мелькнуло засомневаться. Правда, зная дикость и необузданность своих подружек, я уже предвидел для себя грядущие неприятности, но первые дозы алкоголя легко вскружили мне голову, придавая необычайной храбрости. И я ляпнул:
– Да они мне все нравятся. И все самые красивые.
– Э‑э, нет, братан! – захохотал первый парень. – Так не по‑честному. У тебя, получается, целый гарем, а нам только водку пить да на вас любоваться?
– Действительно! – поддержал его товарищ. – Меньше откусишь, быстрее проглотишь! Ха‑ха!
Они отвлеклись немного на разлив и провозглашения очередного тоста, а когда вновь вернулись к прежней теме, стала показывать свою власть и стервозность Машка:
– К слову сказано будет, что в нашей компании всегда выбирают только девушки.
– Прекрасно! Тогда давайте начинать! – обрадовался один из гостей. – Такой вариант нас лучше всех устраивает. Никаких обид, и все в шоколаде.
Дальше начался спор, вполне шутливый, как это сделать и на каких критериях отбора основываться. Предложений поступило много, и самых разных, но, как ни странно, все согласились на конкретный выбор тайным голосованием. Причем девочкам раздали номера и решили, что в случае если две из них выбирают одного парня, то тогда и он вправе выбрать из этой пары красоток одну, оставляя вторую для ухаживаний товарищу.
Мы все шестеро прекрасно осознавали, что так называемый выбор будет носить лишь превентивный характер. Такого урода, как я, никто вслух, перед лицом всего застолья не выберет, а уж потом гости к апогею праздника и сами разберутся, кого и когда тянуть в постель. Потому что по их лицам ясно читалось: не для того мы перлись за четыреста километров, теряли личное время и средства на подарки, чтобы просто бухнуть да пофлиртовать с симпатичными девчонками. Солидные ребята.
Меня больше ни о чем не спрашивали.
На меня больше и не смотрели. Близняшки достали откуда‑то симпатичные кругляши, написали на них номера с первого по третий. И распределили между собой и королевой. Затем все демонстративно отвернулись, написали первую букву выбранного мужского имени и бросили в большой, непрозрачный кувшин. Благо у всех собравшихся за столом особ мужского пола имена начинались по‑разному.
Роль глашатая взял на себя самый веселый, явно любящий роль тамады гость. Он налил всем до краев и провозгласил:
– Выбирается первая сладкая парочка! За них! – И после того как все выпили, достал первый жетон: – О! Номер два выбрал счастливчика на букву «Б»! Боря, тебе повезло! Только ты теперь уж сам постарайся разобраться, кто из них Катя, а кто Вера.
– Она! – несколько заторможенно ткнул я пальцем в старшую из сестер‑близняшек. И та, хихикая и дурачась, подсела ко мне рядом.
– Второй тост – за вторую пару!
Выпили, достали жетон. Напряжение за столом возросло. Машка тоже выбрала меня. Парни недоуменно пожали плечами, но решили не заморачиваться прежде времени.
– Ничего, братан. Бог наказывал делиться! Не подеремся.
Но моя интуиция вкупе с наблюдательностью уже вопили о том, что мне сегодня явно не поздоровится. Слишком хорошо я знал девчонок, чтобы не понять по их лицам, взглядам и общему поведению: готовится очередная, довольно нехорошая и грязная пошлость. А уж моя роль и место в подобных пошлостях определились издавна.
Скорее от отчаяния, чем по желанию напиться я налил себе полстакана водки и незаметно для всех опрокинул в горло. И сразу стал ощущать, как алкоголь превращает меня в тупое и бессознательное животное. Попутно и еще чего‑то добавил при последующих двух тостах.
И только потом на свет достали третий жетон. Как и было предвидено моей интуицией, Катерина тоже выбрала меня. Тамада стал громко и со смехом возмущаться такой несправедливостью, но смех у него получался слишком уж неестественный. Да и шутки его товарища на эту тему пошли явно пошлые и скабрезные. Оба как могли старались спрятать нахмуренность, озабоченность и некоторую озлобленность. Губы кривились, лица пошли красными пятнами. Но чисто формально они всеми силами показывали, что ничего не произошло и веселье продолжается.
Ну и наконец бразды правления застольем и всего вечера в свои ручки крепко взяла наша королева. Подхватив бокал с шампанским, она подошла ко мне, демонстративно взглянула на настенные часы и стала произносить тост:
– В это самое время, семнадцать лет назад родился наш Боренька, тогда еще маленький и совершенно безобидный младенец. С чем мы его и поздравляем! – Она сильно пошатнулась, пытаясь поймать мою голову рукой и прижать к груди. – Тогда он был такой маленький, что только и делал, что припадал к груди, требуя молока примерно таким вот способом… – Хихиканье из ее уст подтвердило, что Машка все‑таки успела опьянеть до опасной черты, а ее попытка засунуть мне в рот сосок своей обнаженной груди вызвала оживление у всей остальной компании. Вначале близняшки восторженно заулюлюкали, а потом и гости живо подключились с аплодисментами. Кажется, такое развитие событий им понравилось. – Ну! Чего ты выворачиваешься, противный? – продолжала ерничать подруга. – А‑а! Все потому, что ты уже вырос, стал вредным и желаешь пить только водку! Вот насколько он изменился в худшую сторону, дамы и господа!
Так и не пряча грудь, она брезгливо оттолкнула меня с такой силой, что я не удержался и упал со стула. Это вызвало прямо‑таки судорожный взрыв смеха и едкие комментарии со стороны амазонок:
– Ему твое молоко нужно как козе баян!
– Совсем не брит и в стельку пьян!
– Ребенку спать давно пора!
– Пускай же сгинет до утра!
Куда и делось напускное товарищество и мнимая уважительность со стороны парней. В мою сторону никто и не глянул, словно возле лавки валялся какой‑то тапочек. Гости хохотали как оглашенные и с блестящими глазами взирали на восхитительную часть Машкиного тела. Причем один сразу высказал свое вожделение вслух:
– Меня от такой груди до самой смерти бы не оттолкнули!
– А у меня их две! – игриво воскликнула Машка, залихватски допила шампанское из своего бокала до дна, после чего развязно выставила и вторую грудь на обозрение: – Найдутся и на эту желающие?
– О‑о‑о! – замычал второй парень. – Только идиот может отказаться от такого лакомства!
Все это происходило под довольное, сумбурно‑радостное повизгивание двойняшек, но даже такой шум был бессилен разбудить спящего в дальней комнате деда Назара, и мои мольбы к судьбе не были услышаны. С трудом встав на ноги, я попытался сфокусировать плывущее перед глазами изображение и наконец вычленил в этом мареве лицо стервозной подруги. Лиловая ярость, как мне показалось, удесятерила мои силы, а давно не просыпавшееся бешенство плеснуло через все барьеры. Язык уже здорово заплетался от таранящей сознание дозы алкоголя, но я таки выплюнул из себя слова:
– Чтоб ты издохла, сучка! – и попытался кулаком дотянуться до ее лица.
Отлично тренированное тело каратистки даже в подпитии сработало на рефлексах. Машка легко уклонилась от моего удара, затем жестоко выбила у меня весь воздух ударом под дых и напоследок приголубила ударом кулака по лбу, прямо над переносицей. Кажется, я не просто отлетел назад, но еще и через голову перекувыркнулся, ударился о стену и только потом стал оплывать с нее на пол.
И перед тем как провалиться в туман боли, обиды и отчаяния, отчетливо расслышал жестокие слова:
– Так я поступаю с любой гнидой, которая пытается меня хоть чем‑нибудь обидеть! – И следом короткая команда: – Закрыть его в сарае! Утром разберусь!
В сарае я и очнулся через какое‑то время. Подо мной топорщилось несколько старых одеял, и сверху лежала гора полушубков, так что замерзнуть мне не грозило. При осознании этого в душе шевельнулось легкое чувство благодарности к лисичкам. Эх! Если бы не эта стервоза!..
Воспоминание о Машке и случившемся избиении встало перед глазами с такой пугающей, жуткой отчетливостью, что я завыл вслух, словно раненая собака. Настолько мне стало тяжело, безысходно и печально. И несколько минут такого вытья привели меня только к одной мысли: «Уйти! Умереть! Замерзнуть в лесу! Лишь бы никогда больше не видеть эти мерзостные лица! Лишь бы никогда больше не переживать унижения и оскорбления! Смерть – тоже очищает!»
После чего, оглушенный своим решением, но совершенно его не пугающийся, я стал выбираться из‑под полушубков, а потом и из сарая. Понятно, что лисички не посмели ослушаться нашего лидера, и снаружи на дверях висел огромный замок. Но ведь я тут каждую доску и щель знал с самого детства, поэтому вскоре уже стоял во дворе и отстраненно прислушивался к шуму, доносящемуся из дома. Там пели. И с каким‑то потусторонним ужасом я осознал, что именно: песенку крокодила Гены про день рождения. Такого нигилизма и подлости от подруг я вообще не ожидал. Так что ничего меня больше тут не удерживало. Сомнений и так не существовало в моем выборе, но после такой песни они тем более не могли появиться.
Как ни странно, но в сарае я оделся более чем по погоде. Да еще и фонарик в карман засунул. Видимо, все‑таки сработал какой‑то инстинкт самосохранения и врожденная боязнь простудиться. Так что холодно мне не было. Тем более, несмотря на крепчающий мороз, дождь прекратился, а порывистый ветер полностью стих. Вот так я и пошел куда глаза глядят. Бездумно, отрешенно, только изредка содрогаясь от кощунственных мыслей о своей смерти и скором разложении моего бренного тела.
На небе ни луны, ни звездочки.
Впереди ни лучика, ни искорки света. Лишь позади одно светящееся окно да большой фонарь, смутно освещающий наше подворье. Но вскоре и они не стали видны при всем желании. А желания даже оборачиваться к ним у меня не было и в помине.
Темень. Полная и глухая.
Но мои ноги уверенно шагают в неизвестном для меня направлении. Подошвы моих слегка великоватых бот на меху нигде не скользят и никуда не проваливаются. Словно имея собственные глаза, ноги перешагивают через корни, лежащие поперек ветки или низкий кустарник. Понятно: сколько раз за последние годы я тут пробегал, даже не смотря ни по сторонам, ни на землю! Тело само изучило весь этот участок леса и теперь не нуждалось ни в освещении, ни в подсказках моего разума. Да и мой разум уже практически умер, смирившись с собственной участью. Разве что изредка сознание заливали новые волны обиды, горечи и отчаяния. Но и они уже не могли достучаться до моего желания жить, мечтать или бороться.
Привели меня в чувство удивления сразу две вещи: почему это я стою и почему вокруг вдруг стало так красиво? Некоторое время я озирался по сторонам, не в силах осознать происходящее. Разве что рассмотрел сзади себя кусты с кучей хвороста да так и уселся на него с полным равнодушием. Не все ли равно как умирать: сидя или в движении. Ну и только потом разобрался в сути изменившегося вокруг меня ландшафта: пошел снег! Да еще и сквозь тонкую пелену облаков стала просвечиваться полная луна. Вся земля вокруг стала белым‑бела. Кусты прямо на глазах покрылись тонкой корочкой примерзающего снега, и благодаря мертвенному, отраженному свету стало довольно светло и как‑то до жути красиво. Настолько красиво, что я долгое время просто сидел не шевелясь, чувствуя, как и меня покрывает тонким саваном белых снежинок.
И лишь потом, когда я непроизвольно пошевелил замерзающими пальцами ног, пришло узнавание места вокруг меня. Восьмой сектор! Как раз напротив тех деревьев, среди которых гипотетически и спрятался таинственный Грибник. Тот самый квадрат, который мы вдоль, вглубь и поперек изрыли собственными носами в поисках вожделенного входа не то в тоннель, не то в невидимую марсианскую тарелку. То есть мое подсознание автоматически привело меня в то место, с которым меня связывали мои самые смелые мечты, неуемные фантазии и несбывшиеся надежды. Да и сколько сил потратил я здесь, сколько душевной энергии распылил на этом клочке леса. Даже припомнилось, что подо мной тот самый хворост, который мы убрали из квадрата во время тщательного прочесывания и прощупывания. Еще и усмехнулся при этом невесело: вот я какой предусмотрительный, хворост для своей могилки приготовил.
Хотя при чем тут хворост? Мы ведь не в Индии. Это там почивших в бозе сжигают, словно ненужный, отработанный пергаментный свиток. У нас тело закапывают, оставляя гнить и отдавая на съедение червям.
Образно представив себе жуткую картину с червями, я уже в который раз вздрогнул от омерзения и с какой‑то даже симпатией вспомнил о сожжении. Ничего не сгниет, никакие опарыши меня есть не станут. Да и теплее станет однозначно. Может, и в самом деле костер под собой разжечь? Вот это будет финал! Вот это уже точно все покаются, взвоют от горя и безумства, да поздно будет! Не вернется Борис Ивлаев, словно Икар, вознесшийся в небо! Не даст своего прощения ни тем «братанам», ни сучкам‑лисичкам, не тем более этой стервозной Машке. Жаль, что увидеть после своей смерти нельзя будет, как мои мучители покаются, осознают свои грехи и будут, поднимая свои заплаканные глаза к небу, молить о прощении! Жаль.
Хотя о чем это я? От кого я ожидаю покаяния? Даже на пороге смерти не могу избавиться от глупой наивности.
Мысли опять вернулись к самосожжению. Правая рука грелась в кармане на кожухе фонарика, левая спонтанно перебирала в другом кармане обрезки проводов. Видно, еще с зимы остались, когда я бегал и мигалки налаживал. Но мысли профессионального техника уже вовсю работали над возможностью разведения костра в моих условиях. Лес загореться не может по определению, так что большого пожара можно не опасаться. Но вот как зажечь огонь без спичек или зажигалки? Хватит ли мощности батареек дать нужную искру для запала шерсти или ваты, надерганной из полушубка, и насколько быстро разгорятся насквозь мокрые и промерзшие сучья?
Я настолько сильно задумался, отрешившись от всего мира, что чуть не заорал от страха, когда в нескольких метрах от меня слева появилась массивная тень и со ставшим вдруг оглушительно громким скрипом снега прошла вперед.
Грибник! Он вышел откуда‑то сзади, и я даже не услышал его приближения! Дрожь заколотила меня так, что с шапки посыпался снег, а зубы выбили такую явственную чечетку, что наверняка ее услышали в Лаповке. Глаза открылись настолько, что глазные яблоки моментально выхолодились и промерзли насквозь. Ресницы словно окаменели, не в силах моргнуть. Может, именно поэтому в моей памяти с фотографической точностью запечатлелись все действия таинственного незнакомца.
Пройдя еще пятнадцать шагов, с того самого момента, как я его заметил, Грибник встал на месте, осматриваясь по сторонам, расправляя плечи и поправляя лямки своего рюкзака. Мне со страху померещилось, что по тому месту, где я сидел, кинжальный взгляд проходился невероятно долго, я обнаружен и сейчас мне выжгут мозг гипнозом. Обошлось. Мужчина вновь развернулся лицом по своему маршруту движения, сделал шаг правой ногой, потом левой, еще раз правой, одновременно с этим касаясь коры дерева левой рукой на уровне своей груди, и в тот самый миг, когда его левая нога должна была в очередной раз коснуться земли, силуэт исчез из моего поля зрения!
Разом! Полностью и бесповоротно!
Но я продолжал смотреть в то место как зачарованный. Пока не почувствовал, что задыхаюсь от недостатка воздуха и скоро лишусь зрения. Поэтому интенсивно задышал и часто стал массировать движением век пересохшие и переохлажденные глазные яблоки.
В моей голове метался такой ураган хаотичных мыслей, что я долго не мог на них сфокусироваться. Если бы не кошмарный день рождения и масса издевательств в последние дни, я бы уже давно вприпрыжку мчался к подругам с радостной новостью: секрет дырки разгадан! Но только при одном воспоминании про Верку, Катьку, мерзкую Машку и двух жлобов, которые наверняка сейчас тискали податливые девичьи тела, меня вновь окатила волна такой ненависти и желания никогда больше не возвращаться в Лаповку, что я решился на немедленный переход в неизвестность. Тем более что отчетливые следы на снегу не давали мне ни на секунду усомниться в увиденном, посчитать это пьяным бредом или перепутать со сновидением.
Растирая и разминая затекшие члены, я с кряхтением подался вперед. Правая рука непроизвольно выхватила фонарик, подсвечивая то, что и так было видно прекрасно: маленькая ступня, всего лишь чуть больше моей, тридцать девятый размер. Но когда я дошел до той точки, где Грибник осматривался, в лицо мне дохнуло смертью. Не той смертью, которая глядит на тебя из дула пистолета, кончика ножа или мчащегося без тормозов автомобиля, а той самой интуитивной, которую почувствовало все мое естество до последней клеточки тела.
«Остановись! Там ты погибнешь! – вопили все мои внутренности, сознание и разум. – Замри, иначе умрешь!»
Вот тут и стало вздыматься во мне то, что помнило себя свободным и независимым. И я сделал шаг вперед. Вот тут и воскликнул внутри меня тот свободолюбивый мальчик на весь лес: «Ты ведь хотел умереть! Так не останавливайся!!!» Второй шаг! И в моих ушах до максимума усилилась немыслимая какофония звуков, криков и тактов торжественного марша!
Еще один!..
Перед глазами замелькали все воспоминания моей жизни, и я окончательно удостоверился, что погибну. Ведь иначе не бывает. Мало того, словно во мне проснулось дежавю происходящего момента, и я его переживаю повторно.
…Осталось сделать еще два шага и обрести свободу с помощью смерти. Легко? Нет! Невероятно трудно! Я уже буквально содрогаюсь в конвульсиях леденящего ужаса. Но оживший во мне свободолюбивый ребенок со скрипом двигает моими конечностями и безудержно ведет к гибели. Левая рука ногтями впивается в кору толстенного дерева, в правой дергается чудом удерживаемый фонарь. Еще один шаг!
Осталось сделать только последний.

Глава восьмая
Отсрочка

И какофония звуков лопнула, раскладываясь на понятные и приемлемые. Правда, одновременно с этим меня резко дернули назад, завалили наземь, и дышащие перегаром губы, исторгающие яд пополам со злостью, прошипели мне в глаза:
– Как ты посмел уйти из сарая?!
Рядом слышалось натужное сопение лисичек, поскрипывали кроны деревьев, словно набат бухало мое разрывающееся сердце. Кажется, и падающие снежинки издавали приятный, завораживающий шелест.
Я не погиб? Я остался живой? Почему?
Кажется, я эти слова произнес вслух, потому что давление на меня ослабло, лицо отпрянуло и раздалось недоуменное:
– Чего это с ним? Пьян?
Наверняка девчонки стали осматриваться, потому что тут же Катерина воскликнула, подсвечивая на место возле дерева:
– След! Он шел по следу!
Теперь уже заметались, перекрикиваясь, все трое. Довольно быстро они отыскали и то место, где я сидел на хворосте, и те дорожки, которые цепочкой указывали на мой короткий и на длинный след Грибника.
Машка не совсем еще мозги пропила, потому что сообразила скомандовать:
– Он пришел из скал! Бегом по следу! Отыщите точное место выхода!
Лисички умчались со скоростью ветра, а «ее мелкое величество» всерьез взялась за меня. Вначале несколько раз больно пнула по ребрам, приказывая вставать, потом стала бить по лицу и, только когда у меня носом пошла кровь, поняла, что от меня она таким образом больше ничего путного не добьется. Тогда она схватила меня за грудки и легко оттащила на ту самую кучу хвороста, утерла кровь своим платком и даже слегка умыла снегом. После чего постаралась достучаться до моего сознания по‑хорошему:
– Борис, что здесь было? Расскажи! Тогда я тебя бить не буду.
Но я смотрел на нее с такой ненавистью и презрением, что она мне специально ослепила глаза фонариком.
– Чего ты молчишь, дрянь?! Хочешь меня привести в бешенство?!
Но мне было уже все полностью индифферентно. Даже ее насильственные открывания моих век и ослепление фонариком меня совершенно не трогали. Про себя мысленно я решил, что не скажу больше ни слова, ни в чем не признаюсь, а потом все равно уйду за ту грань, где, скорее всего, и погибну. И моя твердость меня самого тешила незыблемостью и несокрушимостью.
Видимо, Машка по каким‑то признакам догадалась или о моих намерениях, или о том, что теперь меня битьем не запугаешь. Потому что продолжила уже совсем другим тоном:
– Мы тебя сразу искать стали, как этих козлов выгнали. Неужели ты не понял, что мы тебя недаром выбрали и в твой день рождения хотели только вчетвером побыть? Чего это ты вдруг обижаться стал, если тебе раньше всегда мои наказания нравились? И девочки вон расстроились, и я вся перенервничала! Нельзя же так себя вести. Ну, чего молчишь? – Так и не дождавшись от меня ни слова, она снова стала раздражаться: – Или теперь уже совсем зазнался, что удалось единолично тайну подсмотреть? Так мы и сами теперь туда шагнем. Подумаешь! Вот завтра по этим следам и протопаем в том направлении.
И она кинулась к дереву, чтобы еще раз досконально запомнить месторасположение обоих последних отпечатков и даже скрупулезно пометить их маленькими веточками. Пока она этим занималась, я вначале хотел просто встать и тихо уйти. Потому что явственно вдруг догадался, что без касания рукой в определенное место никуда эти дуры не пройдут. Уже встал и пару метров продвинулся в сторону, как вдруг огненной волной ко мне вернулся страх и то четкое осознание смерти, от которой меня отделяло всего два шага.
Получается, что не только я, но и эти дурочки погибнут! Даже сомневаться в этом не стоило! А зная их настойчивость и фанатический подход к любому делу, как‑то сразу представилось, что подружки обязательно и дерево пять тысяч раз теперь потрогают, и еще миллион вариантов перепробуют. Так что итог будет закономерен: плюс три трупа.
Вроде бы и не жалко юродивых, и еще только недавно мечтал их в порошок стереть, если бы силы в себе отыскал, но…
Опять вспомнился Димочка, трагедия, постигшая всю нашу большую семью после смерти его и его родителей. Опять вспомнилась самая первая игра в дочки‑матери, и желание смерти для королевы и ее амазонок испарилось.
Зато вместо этого мне в голову пришла гениальная идея, как всех троих отвадить от попыток проникнуть в неизвестное «нечто». Поэтому приблизился к дереву и глухим голосом, словно продолжая отвечать на давно поставленный вопрос, прогудел:
– Ничего я не зазнался, но ни у тебя, ни у лисичек ничего не получится! И не свети мне этим дурацким фонарем в глаза!
Свет погас, и одновременно с этим послышался топот двух пар ног. Запыхавшиеся близняшки доложили с ходу:
– Там снега в пять раз больше!
– Деревьев‑то нет!
– Вот все следы и занесло наглухо!
– Только на самой опушке чуток рассмотрели да общее направлении засекли.
Машка встала с колен:
– Жаль… Хотя этого и следовало ожидать. – Затем повернулась ко мне и хмыкнула: – Так договаривай, почему нам туда путь заказан?
Я не спеша, с явной издевкой потрогал свой нос, отковырял кусочек прилипшей крови, деловито попытался очистить ноздрю и только потом, прочувствовав, как молчание накалилось до предела, с кривой усмешкой выдал:
– Да потому, что у вас нет полового отличия мужчин!
Шумный выдох последовал из трех ртов одновременно, как и недоуменный вопрос:
– При чем здесь это?
– Важный фактор. Потому что Грибник, перед тем как сделать последние два шага, вывалил свое хозяйство наружу, двинулся вперед да так и пропал.
Верка чуть не заикалась:
– С торчащим?
– Зачем же! Со спокойно свисающим, – врал я.
Но Машка та еще волчица позорная.
– Но у тебя даже штаны не были расстегнуты!
– Как раз стоял и думал, следы запоминал, да и ноги тряслись. К тому же я идти совсем сегодня не собирался. Дурак я, что ли? Ни топора, ни оружия, ни видеокамеры со всем остальным техобеспечением. Опять‑таки поесть, попить с собой надо захватить.
Видно было плохо, потому что фонарики погасили, но и без этого я догадался, как все трое хмурятся, укоряя себя за необдуманность и сожалея уже о том, что никогда не смогут прикоснуться лично к великой тайне. Но мне было плевать на их чувства, чаяния и раздражение. Я молча повернулся и решительно зашагал в сторону деревни.
– Стой! – Окрик и луч фонаря мне уперлись в спину, но я только небрежно показал «фак ю» и даже не приостановился.
За подобные выходки мои подруги выламывали другим парням пальцы и руки, сам не раз видел. Поэтому в следующее мгновение я был смят налетевшим ураганом и взят в плотный захват. А мне в лицо опять стала шипеть стервозная змея:
– Да мы тебя сейчас здесь и зароем!
– Ха! Делов‑то! – умудрился я хохотнуть. – Хотите, я еще и ямку помогу копать? – Затем резко дернулся вперед, чуть не откусывая подруге нос: – А как ты думаешь, зачем я сюда пришел?! Да для того, чтобы издохнуть и ваши морды больше не видеть! Так что вперед! Копайте! Только спасибо скажу, сволочи! Стервы! Дуры!
Ругательства из меня лились нескончаемым потоком около минуты, пока я не выдохся и не повис обессиленно в руках у лисичек. Те только пыхтели усиленно, но больно не делали. Даже держали теперь как‑то деликатно. Тогда как наша лидер бормотала себе под нос:
– Ага, ага… Выговорись, и узнаем наконец‑то, что ты про нас думаешь. Вот ты какой, оказывается. Пригрели мы, девочки, змею на груди, смотрите, как он нас любит.
Я немного отдышался.
– Да ты на себя посмотри! Сама что творишь и лисичек совсем изуродовала! Был бы Димка живой, давно бы тебе башку свернул! Но ты и так допрыгаешься, и никакие твои знания карате не спасут, когда пяток таких братков на тебя наедет и внутренности наизнанку вывернут. А надо мной, ущербным калекой, так это любой издеваться сможет.
Кажется, последняя фраза подруг таки достала. Потому что меня резко отпустили, и все трое с обиженным фырканьем пошли в деревню. Мне ничего не оставалось, как подняться с колен и, вправляя вывернутые плечевые суставы, поплестись следом.
Что теперь будет?
Но по крайней мере, желание немедленно вернуться к дереву и таки сделать последние шаги у меня так и не появилось.

Глава девятая
Амнистия

На следующее утро мне дали выспаться, сколько мне заблагорассудится, и только после звука отодвигаемой на окне тяжелой портьеры, в мою комнату довольно бесцеремонно ввалилась вначале Катька, а потом и две остальные подруги. Причем Верка начала сразу с шуток и подколок:
– Оп‑па! Какие красивые у нашего Пончика фингалы под глазами! И очков черных носить не надо!
Ее родная сестра тоже в стороне не осталась:
– Наверное, в темноте лбом на какое‑то дерево наткнулся! Ха‑ха!
Я отошел от окна, взял свои брюки, но прежде чем их надеть, сыронизировал:
– Во‑первых, если обращаетесь ко мне, то только по имени Борис. А во‑вторых, чего это вы нашу «самую старенькую» сестричку деревом обзываете? Да и светло было в комнате, сами ведь потом меня как мусор вынесли.
– О‑о‑о! – возмущенно замычала Машка, подходя ко мне и одним толчком отправляя в кровать. – Да здесь не только бунт с неповиновением, но целое восстание, которое нужно утопить в крови!
– Ты еще не напилась до вчерашней кондиции? – удивился я, не пытаясь вырваться и уже догадываясь о готовящихся для меня пакостях.
– Вчера мы были пьяными, и просто фантазии не хватило для твоего наказания. Но уж сегодня…
– Неужели сегодня сжалитесь и, перед тем как закопать в ямку, всю кровь выпьете?
– Не дерзи! – стала строгой Машка, усаживаясь на кровать и разглядывая мое лицо. – М‑да! Тот еще красавец!
– Какой есть. Но вчера был более пристойный на вид. Ну, дай мне встать! Мне на чердак надо.
– Еще чего! – изумилась подсевшая с другой стороны Катя. – Мы тут суд над тобой пришли устраивать, а он так нагло уйти хочет без разрешения. Кстати, тебе не интересно узнать, как мы от тех козлов вчера избавились?
– Совершенно! Да и ребята они вполне нормальные. – Я разок дернулся, но меня и не думали выпускать. – И в полном своем праве были после подобного приглашения и расходов вас поиметь, как и куда вздумается.
– Ой, ваше величество! – стала входить в роль Вера, встав у изголовья кровати и хватая меня за волосы. – Кажется, ваш рыцарь вообще умом тронулся! Позволять такие речи в вашем присутствии!
– Действительно. – Машка тяжело вздохнула. – Придется жестоко судить.
Придерживаемый их руками, я расслабился, почувствовал себя на гребне высокого слога, принял шутливый тон и тоже вступил в игру в роли общественного обвинителя:
– Действительно, чего затягивать с процессом? Итак, приступим! Подсудимый Борис Ивлаев, приговоренный вчера к смерти, чудом остался жив и прожил целую лишнюю ночь. Как можно оценить такое вопиющее, наглое нарушение всех законов? Как можно еще больше наказать такого оголтелого преступника? Чем более его можно унизить и оскорбить, как не страданиями под ударами судьбы, подлыми тычками от его лучших подруг и мерзким насилием его родственниц? Как еще его можно покалечить, чтобы он ни ходить не мог, ни двигаться, а только с готовностью открывать рот, когда к нему подносят ложку манной кашки? Казалось бы, какое уже большее наказание для обездоленного и несчастного Бориса Ивлаева, но нет! Их королевское величество со своими амазонками и сегодня не погнушались принять личное участие в судьбе несчастного калеки и с воодушевлением сейчас придумают новые напасти, унижения, оскорбления на его голову! А может, и вообще снизойдут до того, что собственноручно приступят к его мучениям, отрезанию частей тела и прочих лишних конечностей, в коем деле у них уже имеется большой и несомненный опыт.
Мою затянувшуюся речь прервала неслабая пощечина от королевы. Близняшки опустили руки и сидели красные и насупленные, а Машка покусывала губы в каком‑то бешенстве, смешанном с бессилием.
– Ты говори, да не заговаривайся! Или ты думаешь, нам тех уродов было в удовольствие убивать?
– Почему бы и нет? Не буду припоминать все остальные обиды, напомню только мой вчерашний день рождения. Если вы настолько унижаете и оскорбляете меня, что для вас чужому человеку отрезать руку или ногу?
Девчонки демонстративно встали, все отошли к двери и, пока я одевался с независимым видом, о чем‑то коротко переговорили. Затем все трое опять двинулись на меня с самыми решительными намерениями. Причем на губах Машки играла стервозная, коварная улыбка. По взмаху ее ладошек Катька с Веркой привычно заломили мне руки и поставили на колени, заставив лбом коснуться стоп королевы. Еще и провякали при этом:
– Преступник нижайше просит пощады у вашего величества!
– Он глубоко осознал свою вину и раскаялся!
Мне ничего не оставалось, как подавить рвущиеся наружу слезы и приготовиться к самому худшему. Но себе я при этом дал зарок: умру, но на поводу у этих сучек больше не пойду! Пусть хоть и в самом деле на куски разорвут!
Тем более удивительным прозвучал вынесенный надменным и жеманным голосом приговор:
– Повелеваю! Приближенного к нашему божественному телу и к телам моих верных амазонок подлого Пончика отныне не допускать к оным! Запретить ему ласки, утехи и ролевые игры до его полного исправления и поданного в подобном же виде очередного прошения. Если же он этого не совершит, отныне пусть и не надеется на нашу защиту. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит!
В тот же миг меня небрежно отпустили, и я зарылся избитым лицом в пушистые тапочки нашей королевы. На что ехидный Веркин голос констатировал:
– Ваше величество, кажется, он уже раскаялся и просится обратно к вашему телу.
А Катька, делая вид, что нечаянно, наступила на мои пальцы и уточнила:
– Это правда, Ивлаев? Или нам показалось?
Мне хотелось и плакать, и скакать от радости. Но подобным поведением я бы все испортил, и меня бы сразу опять превратили в невольника. Поэтому я ответил со всей возможной строгостью и раздражением:
– Показалось! И сойди с моей руки, Катерина Васильевна.
Та, как всегда, попыталась меня обмануть:
– Это она Катька!
Но я уже сидел, растирая отдавленные пальцы, и даже не смотрел в ее сторону.
– Старшим врать некрасиво. Да и младшим – тоже.
– Вот это да‑а‑а… – протянула наша королева в изумлении. – Может, тебя, Борис…
– Павлович! – строго напомнил я, поднимаясь.
– …еще и на «вы» называть?
– Лишнее. Молоды мы еще, Мария Семеновна, да и в близкой родне состоим. – Пока они все открывали рты для своих реплик и переглядывались, я с напором продолжил: – Тем более что мне на чердак надо в срочном порядке. Теперь, зная, откуда появится Грибник в следующий раз, мне надо срочно установить самую надежную камеру на постоянной основе. Он должна работать вечно, но таки заснять тот момент, когда этот таинственный странник появится вновь. Потому что наиважнейшее – знать, как он это делает. Иначе я могу и не вернуться.
Уже находясь в движении, я услышал в спину Машкин смешок:
– Ты к нам тоже собираешься возвращаться с торчащим хозяйством?
– Может, и да, может, и нет, но из‑за какой‑то глупой мелочи я в неизвестном тоннеле подыхать не собираюсь.
Все трое уже двигались за мной, довольно вежливо, по сравнению со вчерашними, засыпая вопросами:
– Значит, там все‑таки тоннель?
– Ты его хорошо рассмотрел?
– И какой он величины?
– Ничего не видел, ничего не знаю, но! Отныне никаких пьянок и посторонних связей! Даже принюхиваться забудьте к алкоголю! Все силы, энергию, время и наши знания направляем на раскрытие великой тайны!
После моих патетических речей за спиной не раздалось ни слова!
Нет, все‑таки я гений и молодец! Достаточно было утаить пару секретов, чуток при этом приврать и проявить так недостающую мне настойчивость, и вот – результаты налицо! Меня слушаются!
А уж про свое рабство, так меня доставшее до вчерашнего дня, и ворох сыплющихся на голову унижений вообще говорить не приходилось. Теперь все перевернулось с ног на голову. Меня не просто не наказали, меня амнистировали! Меня почти поставили в равные условия, и теперь вроде бы как (тьфу‑тьфу‑тьфу не сглазить!) меня хотят привлекать для «спектаклей» и ролевых игр только по полному согласию.
Хотя и обставили это дело как страшное наказание. Ну ничего, уж я‑то лучше этих сучек знаю, чего им и как хочется! Не пройдет и недели, как они сами попросятся, чтобы я прикасался к их телам и ублажал их до логического оргазма. Главное теперь – не выдать своей радости от истинной свободы! Ну и чего греха таить, не проявить слабость и не потянуться к таким привычным и въевшимся в сознание ублажениям собственной плоти. Хоть как эти ублажения мне ни осточертели в последнее время, без ежедневного сплетения наших тел даже беглый и взбунтовавшийся раб не мог себе помыслить своего существования.
Даже интересно стало: кто первый сдастся и пойдет на попятную? И как это будет выглядеть? Опять набросятся и будут пользоваться силой? Хм! Вроде как я вознамерился не поддаваться больше подобному диктату. Но насколько я себя знал, подобное было первый раз в моей жизни, хоть и казалось основанным на полной несокрушимости моего духа, но вот какова окончательная прочность этого духа, мне еще предстояло проверить.
Вот такая у меня оказалась двойственная натура. Пока имеем, не бережем, а потеряем – плачем. Хотя в моем случае можно было бы перефразировать: пока меня заставляли – я это ненавидел, а стали запрещать – самого вдруг потянуло.
Ну ничего, может, так даже интереснее получится.
На чердаке я сразу раздал всем такую кучу заданий, что вскоре остался один. Девчонки разбежались по лесу, снимая закрепленные на деревьях вышедшие из строя мигалки и стаскивая на нашу базу. Впервые в своей жизни я почувствовал себя не просто игрушечным, а настоящим генералом. И следя за секторами по экрану, где мои воины находятся, с довольным хмыканьем представлял себе подобное положение вещей и в дальнейшем. При этом совсем недавние мысли про самоубийство мне показались настолько сумасбродными, далекими и нереальными, словно они приходили в голову не мне, а какому‑то вычитанному в книге персонажу. С этого часа, несмотря на мое бренное и слабое тело, я кипел энергией, брызгал оптимизмом и пульсировал энтузиазмом. А впереди мне мнилось нечто великое, таинственное и сокровенное. Вот как порой меняется все настроение, все планы и вся жизнь в течение нескольких часов.
В итоге мы за оставшиеся два дня последних наших каникул провели титаническую работу. Пожертвовали две камеры, установив их в поочередном ждущем режиме записи. То есть более двух месяцев здесь не будет постоянного просмотра. Хотя раз в неделю, на выходные, мы и договорились приезжать сюда по очереди, просматривать записи и делать сброс пустых файлов в приготовленные архиваторы. А учитывая, что даже на одну неделю объемы памяти понадобились просто гигантские, мне пришлось последовательно установить все имеющиеся у меня в наличии переносные диски памяти, несколько «трекстеров» и обучить девчонок операциям по их опустошению. В общем, мы только и успели, что к приезду родителей впритык справиться с гигантскими проблемами да настоятельно убедить деда Назара никогда, ни в каком случае не подниматься на чердак. Самой доходчивой для него оказалась мысль, что мы там установили автоматический телескоп, который ведет круговую, многопрофильную съемку всего звездного неба.
Так что добровольный, наиболее сознательный, преданный, никем и ничем не подкупный сторож у нас имелся.
Пользуясь своей новой ролью технического генерала, я загонял подружек до такой усталости, что они валились спать без задних ног и за эти двое суток у них из головок как выветрились упоминания об алкоголе, так и поутихли ежедневные пристрастия к ролевым играм. Но ничего, как‑то оно у нас все прошло довольно мягко. Тем более что мы теперь все только и думали о найденной дырке, входе или воротах, суть не важно как назвать, и мысленно мечтали кто о сказочных богатствах, кто о невиданных устройствах и оружии, а кто о путешествиях и полной, окончательной свободе. Уж теперь фанатизм подогревать искусственно не приходилось. И этот факт нас сблизил как‑то совсем по‑иному, по‑новому.
Правда, парочка попыток меня соблазнить на постельные шалости все‑таки проскакивала. Но я умудрился их весьма филигранно пустить в другое русло, и уставшие подруги даже не до конца осознали всех моих хитростей.
Настоящее испытание на терпение и стойкость ждало меня уже в городе. Причем если первую неделю я умело отлынивал от ролевых игр и своего присутствия возле обнаженных тел своих подружек, то на вторую мои оборонные рубежи стали трещать по всем швам. Не помогали ни самовнушение, ни ссылки на учебу, ни в самом деле невероятно возросшие нагрузки при наверстывании пропущенного в прошлой четверти материала. И что самое наихудшее: я стал жутко нервным, издерганным, плохо спал и в конце концов стал вскакивать среди ночи из постели после неожиданных поллюций. Видимо, моя развратная юность оказала на мой искалеченный организм и неокрепшую психику такое влияние, что я в душе давно походил на сексуального, страшно развращенного и не умеющего с собой бороться сексуального маньяка.
Это меня пугало.
Оказывается, у подружек были такие же проблемы. Причем если учитывать, что женщины по всем половым признакам созревают на год, а то и три раньше мужчин, то можно себе представить, как это вдруг у них в семнадцать лет случился такой облом: то было всего много и каждый день, а то вдруг раз – и ничего! Ну почти ничего. Потому что их жалкие попытки собираться втроем, без меня, оканчивались только раздражением и возрастающей взаимной неприязнью. И если вначале они никак не могли понять, что же случилось, то после нескольких Машкиных истерик они до чего‑то додумались, обговорили свои действия и подались на штурм моей целомудренной крепости. Кстати, эта крепость и сама уже была готова рухнуть, словно колосс на глиняных ногах, и мне первому явиться к девчонкам «с повинной» просто не позволил максимально усиленный курс учебы. Я уже подумывал, как бы самому деликатно к ним подобраться и сделать вид, что все пошло самотеком, как подруги ко мне заявились еще при свете дня и поставили категорический ультиматум.
– Так нельзя! – набросилась на меня заранее науськанная Катенька. – У нас головные боли, и мы стали скандальными, как древние старухи. Нам даже удвоенные нагрузки на тренировках не помогают нормально уснуть. Поэтому выбирай: или мы вновь начинаем расслабляться алкоголем и покладистыми парнями, или ты опять приступаешь к исполнению всех своих главных ролей!
Я постарался скривиться не от счастья и самодовольства, а якобы от жутких сомнений:
– Даже не знаю, что сказать. Мне столько заданий надо сделать, рефератов написать. Да и почему «всех» ролей? Я теперь тоже имею право соглашаться и самому выбирать тему новых игр. Иначе…
Внимательно всматривавшаяся в мое лицо Машка, скорее всего, догадалась о всей подноготной выдаваемого мною сомнения. И с визгом стала быстро раздеваться.
– Это мы еще посмотрим! Право выбирать тему надо еще заслужить! Верка, проверь дверь!
И первой бросилась на мое тщедушное тельце.
Так что конец апреля, а соответственно и весь май с началом июня, мы провели в полной гармонии и без головных болей. Я получил красный диплом, мы отгуляли довольно шумный выпускной вечер и на следующее утро уже мчались в нашу Лапу. Мчались, уверенные в новых приключениях и с мечтой о готовой раскрыться специально для нас великой тайне.
Кстати, если уже вспоминать про мое вожделенное высшее заведение. На совместном совете я решил, и меня поддержали единогласно, что в этом году особой спешки для поступления в университет вроде как нет. Диплом – на руках, знаний – полная башка, так что продолжить учебу можно в любое свободное от раскрытия тайн время. Тем более что мне, в отличие от других парней, не грозило избегать призыва в армию или вынужденно прислушиваться к настояниям родителей. Те мне дали полную свободу выбора. Как, впрочем, и родители моих подружек своим оторвам. Так что мы все вчетвером были вольны делать, что нам угодно, путешествовать, где нам нравится и пропадать на какое угодно время в любой выбранной туристической точке нашей необъятной Родины.
Естественно, что мы не погнушались воспользоваться предоставленной нам свободой.

Глава десятая
Переход

Не стоило и уточнять, что после приезда в нашу родную Лапочку мы сразу подались на чердак для просмотра записей и проверки жизнедеятельности нашей сети. К сожалению, дожди, перепады температуры, а возможно, и любопытные пернатые с грызунами вывели обе наши камеры из строя. Одна перестала подавать сигналы еще в середине апреля, а вторая «гавкнула» уже в самом конце мая. Так что нигде не обозначенный в записи Грибник мог не только выскользнуть за это время обратно, но и проделать дорогу в обе стороны неоднократно. А это заставляло нас лишний раз напрягаться и перестраховываться. Слишком уж не хотелось встречи лоб в лоб с этим таинственным незнакомцем. И если в самом лесу или на тропах столкновение в лучшем случае закончится для нас гипнозом и бестолковым возвращением «домой», то вот в самом тоннеле, лифте – или что там еще находится – подобная встреча считалась нами крайне нежелательной.
Хорошо еще, что на этот раз оборудования и технических приборов мы с собой прихватили по максимуму. И за первые дни не только починили, но и намного усовершенствовали всю нашу сеть наблюдения. На этот раз мы использовали уникальные, довольно дорогостоящие камеры для скайпа. С огромной разрешимостью изображения, широтой кадрового захвата, они не только давали отличную картинку на мониторы, но и благодаря своим минимальным размерам легко устанавливались в любом месте и маскировались настолько идеально, что даже при всем желании и наличии приборов их трудно было рассмотреть.
Провели мы также и вторую дублирующую линию проводной подачи сигналов к пульту управления «базы». Потому что первая, установленная попутно с мигалками, уже дышала на ладан. Девчонки, правда, сильно возражали против этого объемного труда, настаивая на беспроводных технологиях, но мне удалось‑таки их убедить в умении определенных воинских частей засекать любые подобные излучения или электромагнитные колебания любой частоты, определять их точки подачи и в случае нужды свалиться с вертолетом прямо на наш чердак. Понятно, что вертолеты почти не летали, военные почти не показывались, но это не значило, что их не было.
Так что мы перестраховывались по полной программе. Как нам казалось.
И только через три недели, так и не зафиксировав подозрительных телодвижений в нашем лесу, мы решились на попытку перехода в неизвестность. Вернее, решился я, потому как подруги чуть ли не с первого дня буквально поедом меня ели, убеждая в решительном шаге. Один подобный спор происходил в таком духе.
– Чего тебе бояться, ты ведь мужчина? – презрительно кривила свои губки Машка.
– Да и вообще, долго задерживаться не надо, только загляни – и обратно! – поучала Катерина, дергая своими плечиками. – За пять секунд от тебя ничего не убудет.
– Ну разве что лишние части, торчащие спереди, укоротятся! – бесстыже ржала Верка. – Но ведь великие тайны требуют жертв!
– Ага! – возмущался я их бесшабашностью. – На чужом горбу хотите в рай въехать? Не получится! Небось со своей грудью, торчащей вперед, в дырку бы не полезла?
Зря я это сказал. Девчонки от таких слов вообще расшалились.
– Ух ты! А ведь и правда! – загорелись глаза у Машки. – Может, и в самом деле попробовать? У мужчин свой пропуск, у нас свой, но срабатывает он одинаково.
– Ура, ура! Я первая! – запрыгала на месте Верка, поддерживая ладошками свои полушария. – Они у меня самые большие!
– Неправда! – обиделась Катька, начиная расстегивать кофточку у себя на груди. – Сейчас я тебе докажу.
– Стоять, молчать, бояться! – прикрикнула Машка на своих амазонок, бесцеремонно хватая их за волосы. – У кого большие и самые красивые?
– У вас, ваше величество! – с готовностью лепетали близняшки хором, и все трое посматривали в мою сторону, требуя судейского решения.
А я в тот момент не догадался сказать ничего умнее, как:
– У вас троих мозгов не хватает!
– Ах так?! Нарушаешь договор про отсутствие оскорблений?
– Какой договор? Я просто пошутил.
– Поздно оправдываться! – Машка уже вся пылала желанием надо мной поиздеваться, как и прежде. – Сейчас мы тоже будем шутить. Схватить этого негодяя, оскорбившего наивысших лиц нашего государства! И в пыточную!
– Девочки, – запоздало вопил я, – так нечестно! И нам надо еще засветло много чего сделать! Прекратите! Подождите до ночи.
– Жалкий трус! – Меня уже с радостью волокли в спальню, а сзади нас подталкивали восклицания «ее мелкого величества»: – Как обзывать нас дурами, он не боится, а как нести ответственность – то только в ночное время? Ничего, раз согласился заранее, то и ночью тебе достанется.
Подобные сценки, несмотря на всю мою осторожность и попытки их не провоцировать, все равно случались в нашей жизни довольно часто. И, честно говоря, вымотали меня и морально, и физически до предела. Я даже где‑то в душе стал опять ненавидеть своих подружек и раздражаться от их чрезмерной жажды чуть ли не ежечасного участия в наших ролевых играх. Поэтому когда я все‑таки назначил конкретный день первого перехода, то почти на неделю приблизил мысленно зарезервированное время.
Последние три дня ушли на скрупулезный подбор сопутствующего снаряжения, попытки обучиться навыкам обращения с этим снаряжением и доскональной технической экипировкой. Наибольшая проблема заключалась в том, что мое тщедушное и хлипкое тело было не в состоянии пронести более ста метров весь комплект, который мы собрали по необходимому минимуму. Покалеченный организм категорически отказывался волочь на себе недельный запас пищи, кинжал, газовый пистолет с патронами, палатку, спальный мешок, горелку с газовым баллоном, скалолазные приспособления и огромный моток капроновой веревки к ним в придачу, фонарики, видеокамеру, рацию, батареи к ним, переговорное устройство ближнего радиуса и еще кучу всяких мелких, но страшно необходимых принадлежностей, вещей и прибамбасов.
Помню, когда я первый раз все это водрузил на себя в своей спальне и, страшно потея, посмотрел на себя в зеркало, то захлебнулся лающим смехом:
– Что‑то подобное я видел в каком‑то фантастическом фильме. Но там так нагрузили стального робота! А я ведь даже не человек, калека.
– Да ладно тебе плакаться! – прикрикнула на меня Машка, помогая снять самое тяжеленное с моих плеч – рюкзак. – Таких выносливых и стойких, как ты, еще поискать надо!
– Ага, – с готовностью поддакнула Вера, – никто, кроме тебя, целую ночь в постели не выдерживает.
Я замычал от злости и раздражения, и Катенька постаралась завуалировать оплошность своей сестры:
– В любом случае твой дух выше всяких похвал! К тому же тебе будет достаточно только пройти «туда», потом осмотришься и сбросишь все лишнее и ненужное.
– И если сохранится связь, то сразу и нам дашь знать, что и как делать, – напомнила Машка. – А уж если и для нас появится возможность перехода, то мы тебя на руках будем нести.
– Спасибо, лестно. Только вот все равно к дереву все это сами потащите. – После этих слов у меня мелькнула идея: – Еще лучше будет где‑то рядом организовать нечто вроде скрытого бункера и там припрятать самые тяжелые, но гипотетически нужные вещи.
– Например?
– Да что угодно! Лом, топор, дубовые и стальные клинья с кувалдой, одну из лебедок с цепью, мощный аккумулятор с электромотором, да и тот генератор, что мы видели в сельпо, срочно купить придется. Вдруг и он понадобится?
Помимо сборки, подгонки и укладки вещей мы и определенные условия обговорили. Все‑таки слишком долгое отсутствие Грибника нас вполне логично заставляло остерегаться неведомого. Если посещения так редки, то с чем это связано? Если с невероятной длиной тоннеля, то это одно и легко преодолимо. А если на той стороне окажутся ловушки? Западни? Или непроходимые лабиринты? Фантазии у нас хватало, чтобы придумать и обдумать самые химерические варианты развития событий.
В итоге мы договорились о следующем: если я не возвращаюсь сразу, то меня все равно ждут, не менее семи суток. На этом пункте я стоял рьяно, до собственного посинения и до осипшего голоса. Хотя в идеале пытался настоять, что, если я не вернусь, вообще ни в коем случае туда не соваться. Разве что с большой натяжкой сомнениями и спорами я дал девчонкам добро все‑таки сделать попытку выследить Грибника, попытаться его усыпить нервно‑паралитическим газом и после допросить со всеми вытекающими оттуда последствиями. Ну и понятно, что за всю неделю моего отсутствия вменялось вести строжайший контроль наблюдения и просматривать записи.
В душе я понимал, что если меня и в самом деле не будет целую неделю, то своенравная и решительная Машка может учудить что угодно вместе с отчаянными, бесшабашными амазонками. Слишком уж они привыкли полагаться на свою силу, напор и бойцовские умения, а это часто порождает в человеке неправильную самооценку. Как следствие – возможны поражения или неудачи там, где, казалось бы, и трудностей не существует.
Но с другой стороны, поделать больше я ничего не мог. И так целая неделя отсрочки в любых действиях по проникновению в переход – исторический подвиг, достойный занесения в летописи нашего рода. Я и на этот итог не рассчитывал.
И настал час, когда дальше оттягивать пробу ни смысла, ни возможностей не осталось.
День девятого июля выдался настолько чудесный и замечательный, что когда мы стащили в восьмой квадрат все нужное и необходимое, то даже на короткое время устроили нечто вроде легкого пикника, знаменующего поворотную точку в нашей истории. Впервые меня так интенсивно, истинно по‑матерински стали закармливать, что пришлось оградиться от переедания шуткой:
– Хватит! А то мне в дырку вползать придется.
Верочка по этому поводу припомнила знаменитую древнюю кинокомедию:
– Так мы тебя с размаху туда забросим, как Вицина в «Кавказской пленнице»!
– Не получится, – авторитетно возразила Катя. – Его ведь животом вперед швырять придется.
Мария тоже присоединилась ко всеобщему нервному смеху:
– Ничего, нам сил хватит его как угодно подкинуть, лишь бы назад его кто обратно выкинул.
Посмеялись, побалагурили, стресс немножко сбросили и приступили к отправке Бориса Ивлаева… фиг его знает куда! Может, и в космос. Мы и такой вариант обсуждали. Но шутки шутками, а мне моя, казалось бы, гениальная выдумка в ту памятную ночь сегодня вышла боком. Ведь снимать меня на видеокамеры собирались с трех сторон, и вид спереди обещал быть самым импозантным. Хоть я и понимал, что съемка ведется только для личного пользования и кроме нас эти кадры никто не просмотрит, но моя обвешанная снаряжением фигурка с расстегнутой ширинкой и торчащим наружу хозяйством смотрелась настолько дико и несуразно, что в самый торжественный момент девчонки просто‑напросто давились смехом и прикусывали себе язык, лишь бы не высказать какую‑нибудь пошлость.
Да и я потел от свалившегося на меня неожиданного стыда и неловкости.
Финальные движения мною были продуманы и отрепетированы до автоматизма. Причем мне следовало показать подругам, что за дерево левой рукой я касаюсь как бы случайно, словно стараюсь опереться при последнем шаге. Притом мы еще и предусмотрели такой вариант, как полная темень там, или густой туман, или жидкая грязь под ногами, переходящая в топь. Поэтому фонарь у меня висел на груди, а второй на поясе. Еще один источник света располагался на козырьке мотоциклетного шлема рядом с камерой, а в правую руку я взял крепкий бамбуковый посох. Это снаряжение‑оружие тоже являлось многофункциональным и необходимым предметом в любой дороге. Вплоть до того, чтобы отбиваться от собаки или сонмища крыс, которые наверняка водятся в неизвестных нам проходах или помещениях. В любом случае от двухметровой палки толку будет больше, чем от кинжала, которым я со своими умениями ножевого боя скорее сам порежусь, чем кого‑нибудь напугаю. А шпагу с собой брать мне показалось глупо.
Помимо этого к моему поясу был пристегнут металлизированный трос, закрепленный к дереву (вдруг я сразу попаду в бурное течение реки и меня куда‑то унесет?); к другой части пояса крепился капроновый шнур, и еще один шнур проходил у меня под мышками (вдруг там железо не выдержит?). Напоследок от моей головы прямо к работающему ноутбуку тянулся длинный, с большим запасом провод от переговорного устройства и видеокамеры. Если уж предвидеть все ситуации до конца, то почему бы в файлах ноутбука сразу же не отобразились картинки потустороннего «чего угодно»?
Вот так мы скрупулезно и тщательно подготовились.
Девчонки, как‑то странно поблескивая глазами, чмокнули меня на прощание в губы, пожелали удачи, и я, стараясь сдержать дрожь в коленках и во всем теле, пошел. Как это было ни странно, но того дикого страха и уверенности, что сейчас погибну, как в ТУ ночь, я не ощущал.
Сделал предпоследний шаг правой ногой, левой рукой словно ненароком оперся о дерево и по какому‑то наитию, врожденному инстинкту или раздавшемуся приказу внутреннего голоса закрыл глаза.
Потом шагнул левой, спокойно приставил рядом с ней правую ногу и…
И почувствовал себя не в лесу. Ощутил под собой не землю с корнями. Не открывая глаз, вдохнул полной грудью совершенно иной воздух, с совершенно иными, почти полностью незнакомыми мне резкими запахами.
Что больше всего обнадежило: меня не встревожила неведомая опасность, интуиция молчала, ничего страшного вокруг не клекотало и не журчало, никто не кричал и не выказывал удивления голосом, писка крыс тоже не слышалось, и, кажется, был такой же солнечный, теплый день, как и в нашем лесу. Вот так я и стоял, замерев, принюхиваясь и прислушиваясь, около минуты. Потом меня качнул порыв ветра, и я отчетливо ощутил удары по ногам обрезков веревок, стального троса и кабеля связи. Они однозначно оказались перерезаны! Непонятно чем или как, но прочнейшие страховочные концы угодили под какой‑то нож, отторглись пространством или распластались неведомыми полями. Выяснится позже. Зато попробовать перемолвиться словом с оставшимися за спиной подругами я и не попытался, рационально решив достать «уоки‑токи» чуть позже.
Затем стал раздумывать, открывать или нет глаза, и припомнил о судорожно зажатом в правой руке бамбуковом посохе. Потыкал легонько от себя справа – камень. Или, по крайней мере, кусок вполне гладкой скалы. Аккуратно перенес кончик своего орудия вперед и пощупал там. Камень заканчивался передо мной сантиметрах в двадцати перед носками моих кроссовок. Хм! Ступенька, что ли?
Простукивая перед собой, понял, что ступенька обрывается слишком резко: сантиметров на сорок ниже тоже ничего не прощупывалось.
Ладно, раз мне так удобнее, глаза открывать не буду!
Перехватил шест в левую руку и не сдержался от хмыканья: там тоже мой камешек заканчивался всего лишь в двух дециметрах от ног. Но больше всего меня напрягло, что и сзади себя я ничего не прощупал! Причем от моих каблуков до кромки моей опоры оставалось всего лишь сантиметров пять, не больше. Если учитывать большой шаг Грибника и сравнивать его с моим, то вполне понятно, что он всегда шагал ровно на центр камня. Покрывшись почему‑то холодным потом, я тоже сдвинулся чуть вперед, стараясь разместиться по центру.
Затем вновь сосредоточил все свое внимание на прощупывании посохом, или, может, правильнее сказать толстым шестом, пространства справа. И примерно чуть дальше чем в полуметре обнаружил с двух сторон от камня проход и возвышающиеся от него с двух сторон стены, примерно доходящие мне до груди.
Вот! Это уже что‑то конкретное, что можно пощупать руками и оценить реальность того места, где я оказался. Да и тяжесть висящего на мне груза вынуждала как можно быстрее завалиться на спину и вытянуть перегруженные, начинающие уже подрагивать ноги. Поэтому я так бочком и продвинулся между двух стен и стал осторожно их ощупывать. Хм! Скала как скала, хоть и явно обработанной формы, шершавый срез, кажется, даже следы каменных клиньев прощупываются. То есть рядом со мной два строительных блока, поставленных на попа, а мой камень‑ступенька, проходя между ними, ведет куда‑то дальше.
По всей логике, ничего опасного в этом нет. И быть не может! А значит, пора открывать глазки. Что я и сделал, прижавшись к левому блоку животом, а рюкзаком непроизвольно опершись на правый. Рассмотрел шершавый камень перед моим лицом, перевел взгляд левее, на то место, куда я сделал первый шаг, и судорожно, со свистом втянул онемевшим ртом воздух. А мои ногти инстинктивно попытались вонзиться в камень. Хорошо еще, что мой кишечник, переполненный недавними угощениями, каким‑то чудом самопроизвольно не опорожнился. Потому что открывшийся вид того стоил.

Глава одиннадцатая
Там

Оказывается, я не на ступеньке стоял! И не на возвышении! А на некоем узком, в виде короткой доски, каменном уступе. Всего сантиметров сорока – сорока пяти в ширину и в длину чуть более метра. И самое жуткое: этот выступ находился на высоте пятнадцатиэтажного дома!
Понятно, что у страха глаза велики, но точно такая же высота меня пугала, когда я однажды, будучи в гостях с родителями, вышел на балкон‑лоджию пятнадцатого этажа. Но там были перила, да и вся лоджия оказалась застекленной. А здесь!..
Вот и не верь предчувствиям! Попади я сюда в ТУ ночь, никакие чудеса равновесия или эквилибристики меня бы не спасли от падения вниз. В ТУ ночь я не погиб чудом! Да и сейчас закрытие глаз иначе чем чудесным наитием или счастливым знамением назвать трудно. То есть самый опасный участок я вроде как прошел. Но что дальше?
Весь содрогаясь от колотящего меня страха, я посмотрел опять направо и, несколько успокаиваясь, впал в некоторое уныние. Круглая каменная площадка метров пяти в диаметре, обставленная по кругу одинаковыми каменными блоками, разве что на противоположной стороне точно такой же, нависающий над пропастью каменный выступ. Вот тебе и тоннель! Вот тебе и межгалактический лифт! Оказывается, я каким‑то чудом попал на вершину жутко высокой, каменной башни. И, судя по нескольким грудам разносезонной одежды, Грибник именно здесь и переодевается для предстоящего путешествия, вернее, перехода по нашему лесу в сторону скальной гряды.
Теперь следовало успокоиться, сбросить с себя тяжести, тщательно осмотреться, обдумать увиденное и решить, что делать дальше. С первым пунктом я справился, стараясь не смотреть налево, в пропасть. Второй пункт дался намного тяжелее: мои ножки оказались не в силах так долго держать огромную тяжесть и практически поджались под тельцем. В результате такого физического недостатка меня с рюкзаком в прямом смысле этого слова заклинило между блоками. Мало того, упершийся в камень живот так сдавил диафрагму и поджал легкие, что я стал задыхаться. Словно наколотому на булавку жуку, пришлось смешно сучить ногами, обдирать пальцы рук об камень и с каждым разом ёкать все тише и пессимистичнее. Как я вообще выпал из этого дурацкого «клина», так и не сообразил, но, грохнувшись направо, минут пять просто валялся, приходя в себя и укоряя в собственной тупости. Досталось проклятий и моему покалеченному организму, неспособному действовать в таких простых ситуациях. Вот было бы смеху, посмертных издевательств и оскорблений, если бы девчонки или Грибник меня нашли здесь посиневшего и умершего от нехватки воздуха! Уж про торчащее наружу хозяйство и вспоминать не следует.
Но именно с попыток обезопасить чуть ли не самое ценное, что у меня кроме мозга осталось, я и приступил к осознанным действиям: спрятал часть тела, застегнул ширинку и даже простонал с блаженным удовлетворением. И только после этого стал выбираться из лямок рюкзака и сбрасывать с себя все остальные прибамбасы. Мотоциклетный шлем тоже скинул, понимая: раз груды одежды здесь лежат вне всяких баулов или коробок, то, значит, агрессивных пернатых вокруг этой башни и в помине нет. Да и ни единого пятнышка помета не наблюдалось. После чего смочил пересохшее горло водой из фляги и приступил к осмотру окружающего мира.
Начал с панорамной съемки видеокамерой. Вдруг потом пригодится? Затем достал бинокль и уже с его помощью стал рассматривать все детали. Понятно, что следовало изучить первоначально основание башни и само место, где она стояла. В этом, казалось бы, простейшем действии мне здорово мешал непреодолимый страх: стоило только встать в створ между блоками, как меня начинало трясти и колотить от переживаний. О том, чтобы сделать хоть шажок по уходящим над пропастью выступам, и речи не шло. Пришлось включать логическое мышление, а оно уже подсказало обвязаться имеющимися у меня веревками, накинув сразу две страховочные петли на противоположные блоки площадки. Получилось! Теперь, опираясь локтями на наружные края ограждающих блоков, я мог рассмотреть, что творится у подножия башни.
И сразу на первой минуте обнаружил бренное тело. Вернее, не само тело, а то, что от него осталось: изломанная высохшая мумия! Самое интересное, что идентифицировать тело мне удалось чуть ли не с первого взгляда. Слишком уж хорошо мне запомнился деревенский дурачок Яшка в последний раз перед его «уходом» и та одежда, что на нем была. Замеченный чуть позже между камнями черный картуз, хоть и сильно выцветший, только убрал окончательно последние сомнения. Да и вся подноготная состоявшейся здесь трагедии стала мне понятна. Усопший «дядя Яков» шагнул в этот мир днем, с открытыми глазами, да еще и в изрядном опьянении. Но все равно как тормоз алкоголь не сработал: слишком уже невероятная пропасть открылась перед взором деревенского дурачка, который в своей жизни наверняка выше крыльца не поднимался. Вот он непроизвольно и отшатнулся назад, вот и оступился. Понятно, что, падая на спину с такой высоты, никаких шансов для выживания не останется. Тут и пословица не сработает: «Пьяным и дурным – везет!» Не повезло.
Хотя рассматривание тела сразу породило у меня в голове массу других вопросов. Во‑первых, почему на тело не обратил ни малейшего внимания Грибник? Ведь он тут мотался за эти годы неоднократно и, по всей логике, просто обязан был глянуть вниз. Но это – по моим измышлениям! А как на самом деле двигался, осматривался, действовал таинственный незнакомец? Судя по однородности окружающего пейзажа и скудности каких‑либо отличий до самого горизонта, рассматривать здесь Грибнику было нечего. Появился на башне, переоделся без суеты, да и вперед! Или назад? Неважно! Но часто ли мы перед выходом на лестничную площадку смотрим в дверной глазок? Очень редко, да и повод должен быть серьезный: шум драки или скандала, паранойя от слежки, сильные опасения за свою жизнь. Вот так и местный «проходимец» пришел, переоделся да и погнал дальше по своим делам. Вполне может быть, особенно если учитывать и второй вопрос, проистекающий из первого и так называемый во‑вторых.
Почему тело не объедено животными? Грызунами? Мухами, червями, жуками, гусеницами или какими‑нибудь микробами, наконец? Как мне удалось рассмотреть, тело с внутренностями так и осталось нетронутым. Внутренности просто ссохлись, выцвели, скукожились от ветра и солнца, но, даже глядя через бинокль, можно с уверенностью утверждать: останки неприкосновенны. Почему? Сто раз почему!
Посмотрел, задействовал все свои знания для разглядывания и понятия сути местного светила. Оно хоть и слепило очень ярко, грело преизрядно, но вроде как раза в полтора выглядело меньше, чем Солнце. Следовательно, я не на Земле. Разве что не следовало сбрасывать со счетов вариант далекого будущего, когда или Земля удалится в космос, или Солнце значительно скукожится. На этот вопрос можно было ответить только ночью: все‑таки основные созвездия родного неба я знал прекрасно и смог бы разобраться в знаках зодиака.
Несколько запоздало засек время, измерил угол эклиптики, зафиксировал прибором яркость свечения. После чего со всей скрупулезностью принялся изучать горизонт. Каменная пустошь, торчащие скалистые нагромождения, кое‑где выступающая красная глина, редкие желтоватые травинки, и ни одного дерева! Ни одного зеленого пятнышка. Мертвый мир? Или дикий, доэволюционный? А может, уже умерший? С давно погибшей цивилизацией? Хотя при чем тут цивилизация? Как растительный, так и животный мир мог вымереть из‑за природной катастрофы или падения гигантского метеорита на эту планету и без вмешательства разумной жизни.
Да и тщательный осмотр пространства до самого горизонта, продолженный после сытного обеда, лишь убедил в первоначальных выводах: на территории в радиусе сорока – пятидесяти километров от башни нет ничего, даже отдаленно напоминающего рукотворное строение. Лихо! Почти никакой флоры, однозначно ни единого представителя фауны, и вообще, кажется, здесь и микробов не существует. На этом фоне несколько кусочков синеющих луж, напоминающих маленькие озера, выглядели более чем странно. Но этого не могло быть в принципе! Ведь воздух вполне нормальный, идеально пригодный для дыхания, значит, и деревья должны быть, и фотосинтез существовать. Но почему я леса не вижу? Если есть озера, обязаны быть растения на их берегах. Не отравлена ли вся местность внизу? Вкупе с водой? И как взять оттуда пробы для имеющихся у меня некоторых пробников и лакмусов?
Если здесь никто не жил и не живет, то кто тогда строил башню? Как? Для чего? Хотя первоначальный, самый основной вопрос стоял так: как мне отсюда вернуться в свой мир обратно?
То, что второй выступ ведет куда‑то дальше, догадаться несложно. Даже по странным одеяниям, лежащим в куче, можно было сообразить, что мир там ну совсем не напоминает Землю. По крайней мере, современную Землю. Ибо тоги, хламиды, плащи, сапоги со шпорами, сандалии с лентами, мягкие полуботинки и несколько сюртуков странного покроя скорее подталкивали к мысли о Средневековье и одеяниях какого‑то патриция, чем наши фуфайки, сапоги и брезентовые плащи о доле обычного собирателя грибов. Но при всей загоревшейся у меня в голове фантазии и бодром энтузиазме я сразу запретил себе даже посматривать на второй выступ. Вначале следовало понять пути отступления.
Здесь тоже казалось все просто. Раз Яшка спиной упал вниз, отшатнувшись назад из‑за разверзшейся у него под ногами пропасти, значит, ходить здесь «спиной вперед» не принято. Скорее всего, надо просто развернуться лицом обратно к тому месту, откуда появился, и сделать шаг в пропасть. Наверное… Или шагать надо в противоположную сторону? Хм! И так может быть!
Но как только я представил себя бесстрашно шагающим в пустоту, ноги задрожали и сами сделали непроизвольный шаг назад, ближе к центру площадки. Сразу пришло понимание: скорее я тут умру от голода, чем решусь на такой подвиг! Это – раз! И два – как догадаться, куда надо шагать? Даже если стать бесстрашным и жутко решительным от голода, смогу ли я правильно выбрать нужное направление? Шагнешь не туда и накроешься белыми тапочками! Вернее – черным картузом. Вдруг меня забросит вообще неведомо к уда? Вдруг в том месте меня уже и глаза закрытые не спасут? И палка бамбуковая не поможет? Значит, следовало за неделю решить окончательно: куда и как шагать. Да еще и учитывать при этом, что в любой момент здесь может появиться Грибник и в порыве справедливого негодования сбросить меня к телу деревенского дурачка. Вместо одной мумии станет две, сыграет тихая музыка, но я ее, как говорится в Одессе, уже не услышу.
Но неделя у меня на принятие решений имелась. Да и обследование этого мира следовало провести более полно. Не сидеть же мне все шесть дней на этой башне да протирать дырки в бинокле своим взглядом? Другой вопрос: как спуститься вниз? По какому‑то наитию я сразу заподозрил: площадка цельная, входа на внутреннюю лестницу мне не отыскать, лифт тоже не предусмотрен. Явный, по крайней мере. Но как тогда башню строили? Как ее ремонтируют? Хм! Судя по нетронутому трупу деревенского дурачка внизу, никак ее не ремонтируют. Так и стоит она себе веками или тысячелетиями. Следовательно, надо думать дальше.
Но местное светило стало клониться к закату, и пришлось основательно готовиться к ночлегу. Благо еще, что походного оборудования и готовой пищи на первые два дня на меня нагрузили с избытком, и вскоре я с горячей сковородки ел разогретый картофель с мясом, а в котелке весело закипала вода для чая. Комфортно, сытно, уютно и, скорее всего, не слишком холодно. По логике, ни дождей, ни сильного ветра здесь тоже не могло быть: ведь все кучи одежды лежали совершенно не припыленными или поврежденными дождевыми осадками. А значит, палатку раскладывать смысла нет, хватит для ночлега спального мешка, кинжала под левой рукой и газового пистолета – под правой. Оружие – в первую очередь, ибо для себя я решил: лишь только появится кто‑либо на площадке, сразу стараюсь его свалить выстрелами с парализующим газом. Иного шанса у меня не будет.
Поэтому после ужина и до самой темноты я интенсивно тренировался выхватывать пистолет из подмышечной кобуры. Взводить затвор и быстро стрелять в разные стороны. Даже потратил один холостой патрон для пробы, помня по книгам подобного толка, что в иных мирах то ли порох не срабатывает, то ли капселя не детонируют. Сработало. Грохот выстрела тоже никого не привлек. С выхватыванием и стрельбой получалось так себе, но я и не собирался показывать из себя хладнокровного Рэмбо, буду стрелять без высоких фраз, исподтишка, неожиданно для противника, так что должно получиться. А как только стемнело и появились звезды, улегся на спину, взял видеокамеру и приступил к скрупулезному исследованию неба. Результаты поразили и заставили очень сильно стучать мое сердечко: не наша Земля! И сто процентов – не наша Галактика!
Все без исключения созвездия мне виделись новыми, немыслимыми и грандиозными. Да и вообще, такого яркого, насыщенного звездами неба я и представить себе не мог. Как минимум раза в три ярче и многочисленнее, чем нечто подобное на своей родной планете. Целые звездные скопления просматривались без всякого телескопа, а свет падал вниз с такой интенсивностью, что я мог записывать свои наблюдения в блокнот без включения фонарика. А потом еще и первая луна появилась. Причем не просто белесая, желтая или серая с черным, а ярко блестящая, с хорошо различимым синим ореолом. Даже голубые моря или океаны вполне отчетливо просматривались в бинокль. То есть в моей голове моментально появилась твердая уверенность: там есть жизнь! Неведомо какая, но есть. Иначе ни голубого нимба не было бы, ни синеющих морей. Размером с земную, первая луна часа на три приковала к себе все мое внимание, поэтому я даже не сразу засек вторую луну, раза в два меньшую и неприятного красного цвета. И записал время ее появления и градус обзора приблизительно.
Потом меня хватило только на полчаса дотошных наблюдений, записей и вычислений. Больше я не выдержал, скользнул взглядом по циферблату и заснул без задних ног. Приключения сегодняшнего и нагрузки последних дней сказались на мне чрезвычайно.

Глава двенадцатая
Неделя отшельника

Первый рассвет в новом мире я постыдно проспал. Вынырнул из тяжелого, неприятного сна уже после касания моей головы лучей местного светила. Ничего, время для скрупулезных записей еще есть, все высчитаю и запротоколирую.
Короткий легкий завтрак и появившееся бодрое настроение подтолкнули меня к смелому решению: надо спуститься вниз! Какой бы окружающая местность ни смотрелась дикой, нетронутой или безжизненной, осмотреть ее, взять пробы грунта и травы следовало обязательно. Да и пройтись к ближайшему скальному нагромождению ножками, ощупать там все ручками не менее важно. А если еще и представить, что в основании башни могут оказаться какие‑то помещения или подвалы, то желание организма остаться на площадке следовало задавить силой воли.
Другой вопрос, что и здесь еще дел хватало, как по наблюдению за небом, вычислению продолжительности суток, измерению температуры воздуха, так и тщательному осмотру и снятию на камеру всех деталей иной, происходящей не из земного мира, одежды. Перспектива в дальнейшем шагнуть и туда сразу обрела в голове вполне определенную систему. Раз попал сюда, но здесь ничего нет, то все равно придется идти дальше. А значит, образцы тамошней одежды в любом проникновении окажутся очень кстати. Если уж Грибник таким образом не гнушается маскироваться под местных жителей, то и мне с моими девчонками и подавно не зазорно будет.
Снимая видеокамерой не только структуру тканей, но и каждый шов, я впервые с момента попадания СЮДА подумал о подругах как о моих будущих попутчиках. Скорее всего, придется признаться в глупой задумке с обозначением половой стати при переходе, покаяться во лжи и воспользоваться всей мощью нашей спаянной компании. Конечно, под это дело я обязательно постараюсь выбить для себя дополнительные льготы не просто технического генерала, но и вполне независимого в своих действиях человека. До содрогания надоело изображать из себя безмозглого раба, нервно реагировать на каждую Машкину команду и потворствовать близняшкам в их нездоровой склонности к садо‑мазо извращениям. Мне даже помечтать захотелось, что настанет тот час, когда все три мои подруги станут услужливо и бестрепетно выполнять любую мою прихоть и любое желание. Вот было бы здорово! Вот бы они у меня попрыгали! Я бы им устроил «оторванные годы»!
Но радужная картина сразу растаяла в моем сознании, как только я вспомнил, что любая из моих подруг может сбить меня с ног ударом кулака, а при желании вторым ударом добить как гусенка. При этом третьего, контрольного удара и не понадобится. Так что быть мне зависимым от этого трио до конца дней своих да еще и радоваться при этом, что они так рьяно защищают меня от опасностей со стороны.
Но я буду не я, если хоть какие‑то льготы для себя не выколочу!
Последнее желание заставило меня быть более внимательным к деталям одежды, и я рассмотрел не только вышитые непонятные мне буковки, символы или обозначения, но и маленькие аксессуары на одежде. Особенно их хватало на сюртуках и обуви. В виде круглых, овальных или прямоугольных бляшек из меди и бронзы, они несли на себе оттиски и гравировку непонятных мне обозначений. Но существовала и единая для всех оттисков деталь: три щита, опущенные остриями вниз и стоящие в виде пирамиды. Похоже, с той стороны башни имелся выход в какой‑то город, на гербе которого однозначно и во всех ракурсах красовались эти самые три щита. И вскоре мои догадки подтвердились еще одной находкой.
Закончив перебирать и просматривать одежду, я стал исследовать и обстукивать каждый камень на площадке и вполне естественно добрался до противоположного, нависающего над пропастью выступа. Понятно, что ни заходить, ни вползать я на него не стал, но нечто в виде маленького рисунка меня привлекло на выступающем камешке. Настроив бинокль на близкий просмотр, отчетливо рассмотрел витиеватую вязь складывающихся в знакомую пирамиду щитов. Причем рисунок находился с самого краешка камня, с левой стороны, если смотреть с площадки.
Похмыкав от удивления, стал рассматривать правый край каменного выступа. Там виднелся полукруг, срезом кверху, и разделенный на три сегмента. Что бы это значило? Неужели и в ту сторону шагая, можно попасть в какой‑нибудь мир или нечто похожее?
Заинтригованный, я бросился к моему «родному» выступу. И там с торжествующим смешком рассмотрел иные рисунки. Если ориентироваться правильно, то со стороны Земли, откуда я пришел, находился рисунок из четырех кружков. Одного большого и трех в два раза меньших, заходящих в него окружностями по сторонам и сверху. То есть схема, контурно напоминающая детский рисунок «Чебурашка с большими ушами и фонарем на лбу». Несколько странно, потому как моя родная планета ну никак не попадала в ассоциативный ряд с подобным рисунком. Но видимо, у строителей башни да и у Грибника имелись иные, неизвестные мне критерии выбора графики.
С противоположной стороны виднелась красивая, ходящая наискосок влево и вверх молния. Легко узнаваемая, понятная и привычная. Такие, только острием вниз, малюют на каждой трансформаторной будке и столбах с проводами, чуть выше надписи: «Не влезай – убьет!» То есть, при логичном рассуждении, получалось, что, шагая лицом в любую сторону с уступов, можно было куда‑нибудь попасть? Но тогда почему здесь на площадке всего лишь два типа одежды? Не складывается.
Хотя следовало предположить, что с того края, где полукруг и молния, – просто такие же миры, как этот: безжизненные, тусклые и серые. А там – точно такие же башни со следующей возможностью перехода. Если мое предположение окажется верным, то куда в таком случае можно с этой башни добраться и что это даст? Трудный вопрос, особенно если просто обособиться от желания побывать везде и более вдумчиво подойти к рисункам.
Четыре кружочка – путь на Землю, вроде ничем опасным не отпугивает. Три щита – при всей их воинственности – тоже. Полукруг – разделенный на три секции – интуиция мне шептала не исследовать и вообще не трогать. А уж про молнию, опасную во всех случаях, здравый рассудок давал однозначный ответ: «Не лезь!»
Понятно, что все мои измышления носили в данный момент чисто абстрактный характер. Пока ничего не проверено, утверждать что‑либо бессмысленно. Может, для возвращения на Землю как раз и надо шагнуть в сторону молнии или подозрительного полукруга? Но тогда в эту схему не вписывается наличие одежды с бляшками трехщитья. Или как еще одним словом можно обозначить то патриархальное общество, где носят тоги, плащи и сандалии? И почему не вписываются? Шагаешь туда, оттуда, шагаешь дальше, в прежнем направлении. То есть тут всего два входа и два выхода, ведущие обратно, но сделанные так, чтобы запутать случайно сюда попавшего человека. А не туда или не так шагнул – проблемы умерли вместе с нечаянно сюда попавшим человеком. Как с Яшкой, например.
В подобных размышлениях, попутно наблюдая за светилом и окрестностями, я и завершил первую половину дня. Вторая половина у меня полностью ушла на монтаж крепежа для назначенного на завтра спуска. Навыки и некоторый опыт тренировок с альпинистской подвеской у меня имелись: с чердачного окна я играючи спускался на подворье и с некоторым кряхтением и возней влезал в окно обратно. Но ведь там высота была всего лишь до пяти метров, тогда как здесь она пугала десятикратной величиной. И если спуск вниз не составлял особого труда, то как я поднимусь обратно? Лебедочное устройство с торсионами позволяло мне прилагать в четыре раза меньшие усилия при подтягивании. То есть я тянул на себя веревку или опускал рычаг на двадцать сантиметров, а поднимался вверх всего лишь на пять. При подъеме на чердак с меня сходило семь потов, а как оно здесь получится? Вдруг я так и зависну на середине башни в полном бессилии и отупении? С моими физическими недостатками и такой вариант не следовало сбрасывать со счетов.
Хорошо еще, что меня никто не гнал, не заставлял опускаться вниз в приказном порядке и у меня всегда имелась возможность отказаться от рискованной затеи осмотра окрестных достопримечательностей. Остаток дня я провел в осмыслении ситуации и фиксации любой временнóй, планетарной или суточной закономерности. На этот раз я ночью более подробно заметил появление на небе обеих лун, а утром четко зафиксировал момент восхода. Что дало мне вначале приблизительные, а потом и точные временны́е параметры данного мира.
Сутки здесь состояли из тридцати одного часа. В данный период превалировало лето: светлое время суток зашкаливало за семнадцать часов. Луны тоже заметно смещались по небу, однозначно показывая, что тут имеются и новолуния, и вполне логичные солнечные затмения. Разве что для подсчета всего календарного года потребуется время не меньшее, чем один местный год. А ведь он может многократно превышать земной по продолжительности, так что сейчас эти подсчеты были неактуальны. Выяснил длину суток, и достаточно, все равно подсчет времени для возвращения я продолжал вести по земному календарю и суточному делению.
А после завтрака, на третий день моего пребывания в этом диком мире, я все‑таки решился на спуск. Боялся. Еще как боялся! Но следовало решиться по нескольким мотивам, два из которых заключались в окончательном определении опасности этого мира после взятия проб и анализов и в пополнения моих запасов воды. Если она окажется тут заражена или чего еще похуже, то придется мне возвращаться домой уже завтрашним утром.
Помимо этого во мне опять взыграло проснувшееся самолюбие и желание любой ценой довести первый переход в этот мир до логического, с научной точки зрения, завершения. Только представив себе презрительно искривленные губки своих подруг и их ехидные вопросики типа «Чем же ты там занимался?», у меня просыпалось желание бежать, карабкаться и подтягиваться, лишь бы выполнить поставленный перед собой минимум. И перед обедом, опустив предварительно к подножию башни свой уполовиненный рюкзак, я и сам коснулся ногой иного мира.
Как‑то сама башня у меня твердо ассоциировалась с чем‑то чуждым, потусторонним, не принадлежащим здешним окрестностям, словно инопланетный корабль. А вот первый, непосредственный шаг по поверхности – это, я вам скажу, эмоции! Почище, чем при первом шаге человека по нашей Луне. Для увековечивания этого момента мне даже видеокамеру удалось использовать, держа ее в вытянутой руке и снимая свой первый шаг на красный суглинок с торчащими из него камнями.
И только вдоволь потешив свое самолюбие, я отправился к ближайшему озерцу. Прихватил только фляги, моток длинной капроновой бечевы, пистолет с кинжалом и кинофотосъемочную технику. Ну и пару баночек для забора проб рассовал по карманам. По моим прикидкам, туда и обратно получалось не более пяти километров. И только через полчаса, когда озеро так и не показалось у меня перед глазами, понял, что несколько… хм… ошибся. Или, может, слишком много пялился по сторонам, надеясь увидеть незамеченные с башни остатки колонн, фундаменты величественных храмов или полузасыпанные чаши бассейнов. Уж так мечталось сразу отыскать нечто такое уникальное, нечто такое величественное и фундаментальное, что порой и в самом деле мерещились среди скал стройные линии, оказывающиеся при ближайшем рассмотрении обычными тенями.
Увы, древней цивилизацией здесь и не пахло. Только и отыскал, что парочку желтых травинок, единственных представителей местной флоры, да уложил их в коробочку для образцов.
В итоге я до озера добрался только через полтора часа. И сразу замер, так и не дойдя до воды небольшой кусочек. Что‑то меня насторожило. Вроде и вода как вода, даже ветерок иногда гнал рябь в мою сторону, и прозрачность с синевой вроде как соответствует, и запахом плохим не потянуло, а вот свежести не хватало! Не скажу, что жара стояла или дыхание спирало, погодка вела себя вполне нормально и умеренно, но в любом случае от воды просто обязана исходить свежесть. Ну, или влажность, если хотите. А тут – воду вижу, но не верится почему‑то, что это вода.
Выдерживая дистанцию, походил немного вдоль берега, выбирая другие ракурсы и более удобную точку осмотра. Опять‑таки – ничего подозрительного. Почти везде озеро просматривалось до самого дна, которое, по моим прикидкам, лежало на глубине пяти, максимум восьми метров. Запротоколировал водоем и его берега в видеофайл. А потом наставил объектив на одно место голубой поверхности и решил проверить свои подозрения самым простым, детским способом. Стал кидать камни. Вначале маленькие, потом больше, напоследок вообще непосильные для моего бренного тела. И ничего! Всплеск нормальный, плавучесть – как и положено для топора и камней, концентрические круги в стороны – по всем правилам жидкой среды. Никаких змей, лягушек или акул, привлеченных шумом или вибрацией, тоже не показалось. Разве что мне померещилось, что дно в месте падения камней как‑то загадочно пошевелилось.
Понятно, что когда от места падения в стороны расходятся круги, то изображение переламывается, мешают дополнительные блики, мерцания. Но шевеление повторилось неоднократно, и я вновь, с рассудительностью древнего деда, отступил от озера подальше. Но с другой стороны, зачем я сюда шел, как не за водой? Не говоря уже о пробах, еще и самому пару дней надо и чай делать, и кашку варить. Поэтому закрепил на бечеве наиболее подходящую для такого дела флягу, выбрал берег покруче и забросил свой «невод» вниз. И опять – ничего страшного. Ладно, тогда начну запасаться, пусть это и глупо будет потом смотреться при просмотре видеозаписи. Дерганием бечевы затопил флягу и вытащил ее на берег.
Естественно, пока доволок десяток метров по скальной поверхности, треть объема вылилась, но ведь я никуда не спешу, а памятуя о многочисленных курсах по выживанию в новой для себя местности – просто обязан не спешить.
Вначале осторожно, издалека принюхался. Потом разлил в три маленькие бутылочки и вставил туда лакмусовые пробники, состоящие из четырех компонентов каждый. К счастью, и на эту тему в Интернете при желании можно было найти любые рекомендации и советы. Остаток воды перелил в другую флягу и закинул привязанную емкость повторно. Так и действовал в течение минут десяти, заполняя остальные фляги и посматривая на лабораторные склянки. По всем первым признакам получалось, что водичка очень даже питьевая. Явных ядов, кислот или смертельных взвесей не обнаружилось, состав почти достигал дистиллята, хотя окрасившийся в бледно‑розовый цвет отрезок одного из пробников и показывал наличие в воде минеральных солей.
Сверившись по времени и рассмотрев внимательно все три склянки, я успокоился совершенно и уже привычно закинул флягу в воду. Мне оставалось чуть дополнить последнюю, находящуюся у меня на поясе, ну и ту, что закидывал, наполнить, не волочь же ее пустую. Вот тут оно и схватило. Это я уже потом удивлялся, каким таким чудом я не намотал бечевку на кисть руки. Наверное, меня бы дернуло так, что или сам бы в воду плюхнулся, или бы без руки остался. Фляга, как и в первые разы, пошла на дно, я стал ее подтягивать, и в какой‑то момент мне просто показалось, что она зацепилась за корягу. Хотя я четко видел, коряг там нет, да и дна моя посудина никак достать не успевала. А ведь зацепилась!
В ответ я потянул совершенно несильно, хотя и с заметным рывком. Невидимый «рыбак» с той стороны словно ждал этого момента: бечева натянулась как струна, вырываясь, прожгла мне руку до кости и вонзилась в озеро. От боли и жжения я запрыгал на месте, проклиная все на свете и левой рукой пытаясь инстинктивно перекрыть хлещущую кровь на правой. Хорошо еще, что от вида открытой раны я не падаю в обморок и более‑менее соображаю, что надо делать.
Только пару раз захватив взглядом продолжающее волноваться озеро, я благоразумно отодвинулся от него еще на десяток метров и принялся оказывать себе первую помощь. Залил обильно рану йодом, наложил два тампона и крепко примотал их бинтом. Не следовало быть большим знатоком, чтобы понимать: разошедшуюся кожу на ладони вообще лучше зашить, но о подобной квалификации я и мечтать не смел. Остановил кровь, да и ладно. Итак, теперь делать что‑либо правой рукой будет проблематично, а припомнив, что мне еще предстоит подтягиваться на веревке на огромную высоту, я покрылся холодным потом. И далась мне эта проклятая вода!
Ругал я свою самонадеянность и неосторожность долго и витиевато, но ведь проблемы этим не решишь. Поэтому стал собираться в обратную дорогу: выключил и закрепил камеру, косясь в сторону озера, подобрал все наполненные фляги, водрузил в гнезда коробочки скляночки с пробами, со злостью и мстительностью сплюнул в сторону неизвестного страшилища и поплелся к башне.
То ли потеря крови сказалась, то ли восемь литров набранной воды своей тяжестью меня на дальней дистанции так вымотали, но добрался я до своего рюкзака настолько обессиленным, что о приготовлении обеда и речи быть не могло. Пожевал орехов, закусил средней плиткой шоколада да и завалился почивать на свой спальный мешок, вполне предусмотрительно расположившись с другой стороны от ссохшейся мумии несчастного Яшки. Бояться мертвых – глупо, но это не значит, что проснуться рядом с ним и обозреть выдающиеся вперед пожелтевшие зубы будет приятно.
Два часа дремы так и не принесли желаемой бодрости. Рана неприятно зудела, и любое неосторожное движение правой рукой вызывало ощутимую вспышку боли. Поэтому даже мысли о немедленном подъеме наверх пришлось отложить как минимум на завтра. А так как кушать не хотелось и готовить ужин казалось слишком преждевременно, то я занялся тщательными обследованиями основания башни. Все‑таки мысли о подвалах, внутренних помещениях и ведущей наверх винтовой лестнице мне не давали покоя.
Вся башня, особенно в нижней ее части, была сложена из идеально подогнанных друг к другу каменных блоков. Даже мой кончик кинжала не находил стыков и не мог выковырять кусочек гипотетического раствора. Не было такого. То есть даже уникальный скалолаз при отсутствии оборудования и альпинистского снаряжения не взобрался бы наверх. Похоже, строили именно с таким расчетом, чтобы никакая зверюшка с любой степенью разумности, окажись в этом мире таковая, наверх не взобралась. Ни единого намека на створ или арку, ни единой норы в округе и ни единого намека на подвальные помещения.
Зато при детальном рассмотрении, чуть выше середины строения, я заметил две темные щели между блоками. Шириной в полметра и высотой сантиметров в десять, они смотрелись словно две амбразуры и предназначались явно не для вентиляции. Заметить их сверху не представлялось возможности, потому как они располагались в перекрестной к выступам композиции. Мой спуск проходил со стороны выступа с тремя щитами, так что я тоже не смог увидеть эти щели, а теперь сильно пожалел о раненой руке. Будь я цел и мобилен, легко при подъеме сдвинулся бы по стене в сторону. Зацепился бы за щель и посветил внутрь фонариком. А теперь как проделать эту простейшую операцию? Не говоря уже о том, чтобы вообще взобраться на такую высь.
Затем я долго и тщательно пытался рассмотреть на маленьком экране видеокамеры то, что кипело и бурлило в воде, сражаясь за мою флягу с бечевой. Как ни делал стоп‑кадры, как ни увеличивал изображение, так и не разобрался в сути увиденного. Ласт не видно, щупальцев – тоже, тело над водой явно не выставлялось, глаза и зубы тоже не мелькнули. Может, стайка более мелких созданий? Одно из них заглотило флягу и резко потянуло на дно, а другие набросились на бечеву? Для лучшего рассмотрения я нуждался в большом экране с большой разрешимостью. Для чего следовало как можно скорее вернуться в родную Лаповку.
Третий вечер закончился для меня над котелком с варящейся кашей и попытками научиться выхватывать пистолет левой рукой. И если каша получалась на «отлично» и пахла умопомрачительно, то действия с оружием вызывали только жалкое презрение к своим конечностям и злобное ворчание на исковерканное тело. Никогда мне не быть агентом «007». Да и простым исследователем меня можно считать с большой натяжкой: вон чем закончился для меня вполне обычный поход за водой. Но если с этим я давно смирился, то вот унять свои страхи, раздуваемые буйными фантазиями, мне становилось с каждым часом все труднее.
Хуже всего мне казалась даже не сама смерть или нечаянная гибель в этом диком мире. А именно та смерть, которая будет длиться в длительной агонии от голода или болезни. Рука продолжала изредка беспокоить, но против воспаления у меня имелись таблетки, и страх перед болезнью я еще мог погасить логическими рассуждениями. Но вот что будет, если наверху появится Грибник? Заметив натянутые поперек веревки, он в любом случае заинтересуется, что же здесь происходит, и взглянет вниз. После чего ему и убивать меня не придется: равнодушно сбросит веревки вниз и отправится по своим делам дальше. Тогда как мне после такого действа останется прожить тут неделю. Нет, максимум четыре с учетом строжайшей экономии продуктов и благополучном заборе воды в коварном озере. А уж потом…
Конечно, тешила мысль, что девчонки обо мне не забудут и обязательно сюда наведаются, но почти сразу же после этой приходила и другая мысль: как ни спортивны, ловки и подвижны мои подруги, они, скорее всего, сорвутся с узкого уступа. Уж я‑то уверен, что закрывать глаза и ощупывать все вокруг себя шестом эти сорвиголовы не станут. Так и пойдут одна за другой в проклятую дырку! Так и сорвутся вниз, как деревенский дурачок Яшка.
Правда, к утру мне пришла мысль, что можно было бы обезопасить их приход, создав под каменным выступом прочную сеть из веревок. Но, открыв глаза, я только грустно улыбнулся: как эту сеть закрепить? Из чего сделать? Да и вообще – абсурд полный! Оставаться здесь внизу мне показалось делом бессмысленным, и я решил для начала позавтракать, потом сделать перевязку на руке и только после этого попробовать начать подъем.
К сожалению, осмотр раны заставил отложить еще на день операцию «Возвращение». Кровавая сукровица грозила треснуть в любой момент, и истечь кровью по дороге вверх меня никак не прельщало. А значит, разведка на поверхности продолжалась с прежней интенсивностью. Не сидеть же сложа руки и ждать неизвестно чего?
Поэтому я совершил переход ко второму озеру, ориентиры которого прочно держались как у меня в голове, так и на срисованной еще сверху карте местности. Во втором водоеме с виду оказалось все точно так же, как и в первом. Точно так же интуиция мне шептала, что купаться мне в этой синей благости не стоит. Только здесь я не рискнул даже камни бросать, подозревая, что это ничего не даст. А «на живца» ловить, так мне и флягу было жалко, и бечевку последнюю я наверху башни оставил.
На обратном пути уделил пристальное внимание собиранию флоры и отыскал второй вид желтой травки, слегка отличимый по структуре от найденного накануне. Пригодится.
А уж во время запоздалого обеда я решил сварить свой супчик на добытой в этом мире воде. Правда, вначале прокипятил, остудил и посмотрел на наличие осадочных взвесей. Ничего подозрительного, а после приготовления пищи и она пошла в желудок вполне пристойно и без нежелательных эксцессов. Вечером заварил чайку, так он тоже мне впоследствии спать нисколько не помешал. Да и на завтрак пятого дня я заварил себе на местной воде крепкий кофе, который вместе со сгущенным молоком весьма взбодрил мой организм для предстоящего подъема.
Сама система не требовала от меня большой силы и сообразительности. Был бы я здоров, качал бы рычаг торсионов поочередно каждой рукой и таки совершил бы восхождение. Но так как правой я даже не рискнул сильно прикладываться, то догадался с помощью петли сделать привязку для ног и таким способом даже облегчил себе задачу. Теперь левой рукой я только поднимал рычаг вверх и придерживал норовящую спасть петлю, а создавал движущую силу ногами. Да еще и меняя их поочередно.
Правда, навалилась другая беда: заныл, а потом и запек острой болью мой позвоночник. Все‑таки извиваться на весу для тела оказалось непосильной нагрузкой, и уже на середине подъема я выдохся полностью. Вернее, сломался физически. Ни о каком подглядывании в щель или даже попытке к ней приблизиться и речи не шло. Я висел как полуиздохшая гусеница и со стоном пытался вывернуться в более удобную позицию. Как это ни странно, но такая позиция была найдена: обеими ногами я цеплялся за рычаг и висел некоторое время вниз головой. Когда кровь в моих внутренностях вся оттекала к мозгам и грозила хлынуть из ушей, я возвращался в исходное положение и делал несколько десятков подтяжек. Потом снова зависал головой к земле.
Но именно эта система кардинальной разгрузки моего позвоночника позволяла мне минимально отдохнуть на остановках и с титаническими усилиями, давясь текущими из меня соплями и слезами, скрипя зубами и капая кровью из правой ладони, таки взобраться на площадку. В тот момент из сознания даже страх высоты пропал, когда я со стоном закинул свои ноги, а потом и полтуловища на предпоследнем рывке и бессмысленным взором уставился вниз. На самый последний рывок я потратил все остатки силы воли, прополз между блоков и с хрипом надорванных легких провалился в небытие.
Очнулся уже глубокой ночью, подкрепился до максимума орехами, шоколадом и сгущенкой, запил остатками имеющейся здесь воды и опять блаженно растянулся на куче чужих одежд. При этом глупо и блаженно улыбался. Очередной подвиг остался за плечами. Очередная перегрузка всех физических и моральных систем показала, что я все‑таки на что‑то годен. Все тело продолжало дрожать и вибрировать, я дергался, просыпался, ударяясь о камни, но каждый раз засыпал с возродившейся верой в собственные силы и с ясной мыслью: отныне я справлюсь с любыми трудностями.
Ну и трудности не заставили себя ждать. Позавтракав утром шестого дня, я около полутора часов вытягивал наверх свой изрядно утяжеленный водой рюкзак. Затем все послеобеденное время занимался приведением себя в порядок, осмотром и перевязкой раны и интенсивными размышлениями по главному вопросу: «Куда идти?» Вернее, иного ответа вроде как и не существовало, только обратно, туда, где нарисованы четыре кружочка в виде контурного изображения Чебурашки, но сомнения душу все‑таки терзали. Да и «как» идти – выглядело не менее важным моментом.
В мире Земли Грибник прикасался левой рукой к дереву – здесь оное отсутствовало. Там надо было шагать размашисто и в движении – здесь сделать только один шаг. Да и то, с чего это я взял, что один? Вдруг здесь следует смело шагать по выступу и «уходить» неведомо куда именно с его торца? Причем не менее важным считалась и постановка ноги: с какой шагать, с левой или с правой? Ведь конкретного выхода «отсюда» мне заснять или видеть не довелось. Так что именно эта невероятная численность вариантов могла убить под собой все начинания.
А ведь еще следовало выстроить целую систему страховки из веревок из расчета неправильного шага или вообще неверного выбора движения. Вдруг не только задом, но и передом шагать в левую сторону с уступа – это смерть? И надо все‑таки двигаться в сторону молнии? В таком случае веревки не дадут мне упасть, а уж на высоту полутора метров я и без рычага взберусь. Опять‑таки, с какой силой меня в случае падения ударит о стену? Насколько сильный получится рывок веревками? Не приведет ли это к окончательным, несовместимым с дальнейшей деятельностью травмам?
Да. Чем больше я рассуждал и фантазировал, чем больше рисовал перед собой страхи и неприятности, тем больше впадал в пессимизм и уныние. Дошло до того, что я поймал себя на мысли высидеть здесь еще денек, заживить рану и только к концу седьмых земных суток…
Нет! Так нельзя!
Решительно встав и заварив себе опять самого крепкого кофе, я взбодрился им до максимума и в бешеном ажиотаже начал подготовку к «шагу в пропасть».
Все вещи и имущество я решил оставить на площадке, разве что взял с собой камеру и фотоаппарат. Немного подумав, положил в карман самую маленькую флягу с водой и фонарик. Вдруг я и в самом деле шагну невесть куда. Закрепил веревку на блоках, конец привязал к альпинистской разгрузке у себя на груди и двинулся между блоков.
Как я и предполагал, самым сложным оказалось не смотреть вниз. Хоть и попривык в последние часы к высоте, все равно ощущать ее под ногами – совсем иное, чем выглядывать из безопасного места. Ветер мне теперь показался необычайно сильным, колени – слишком трясущимися, организм – слабым до отвращения, так что даже удивляюсь, как мне удалось дойти до края выступа. Наверное, помогала твердая уверенность, что веревка страхует меня от падения. При этом я всеми силами старался смотреть только влево, на площадку башни, и двигался к краю маленькими боковыми шажками. Палкой при этом щупал камень справа от себя.
Вот моя опора провалилась вниз, вместе с екнувшим сердцем, вот я нащупал правой ногой край выступа, непроизвольно наступая на рисунок, закрыл глаза и смело, стараясь делать это с размахом, шагнул левой вперед. И как только почувствовал под подошвой чудесную опору, сразу приставил рядом и правую ногу.
Я никуда не падал, вокруг ничего не творилось, и мне вроде как не грозила опасность. Осознание этого четко вошло в мои мысли.
И только потом, так и не открывая глаза, вдохнул полной грудью.

Глава тринадцатая
Домашнее задание

Запахи были знакомыми, шум леса – почти родным, а полная темень после открытия глаз тоже не испугала: я дома! Даже дерево правым локтем нащупал с уверенностью и облегчением. Ну то, что безлунная ночь, безветренная погода и глухая темень, – так ничего страшного и дело привычное. Тем более что с моими следующими шагами обязательно сработают мигалки, и в наш дом уйдет сигнал о моем появлении. Если уже не ушел.
Но все‑таки чувство перестраховки заставило достать фонарик и посветить во все стороны. От повторного узнавания захотелось так и сесть на месте прибытия и тихо плакать от счастья. Но воспоминания о диком мире заставили быстро сделать еще несколько шагов и уже только там думать, что делать дальше. Потому что мелькнула дичайшая мысль: по горячим следам вернуться на башню обратно и забрать хотя бы коробку с образцами воды и растений. В тот момент мне это показалось таким простым и безопасным, что я даже рассмеялся. И от этого легкого сотрясения боль вдруг напомнила о раненой руке; ноющий позвоночник – о недавних перегрузках; а возмущенно урчащий желудок – о потребности в свежей, горячей пище.
Понятно, что, скорее всего, в наступающий день придется‑таки вернуться на башню и убрать оттуда все следы своего пребывания. И так долгое отсутствие Грибника постоянно держало в напряжении, только и не хватало с ним все‑таки столкнуться или попасть в организованную им ловушку. По поводу последнего опасения фантазия живо мне подкинула с десяток вариантов, в одном из которых смазанный густым солидолом выступ казался просто доброй, товарищеской шуткой. Но теперь уже один, а то и два дня большой роли не играли, выбрался живым – и то счастье.
Поэтому я не спеша двинулся домой, на ходу размышляя, что и как преподнести своим подругам из новых знаний. По всему получалось, что придется признаться в глупом вранье с расстегнутой ширинкой, да и отрицать помощь всей нашей компании теперь бессмысленно. Только вот все эти новшества, завуалированную правду и прочие соображения надо будет преподнести так, чтобы подруги сами меня во всем упрашивали, а я соглашался только после «мудрых и взвешенных» расчетов. Чем больше я с самого первого часа выторгую привилегий, чем выше и независимее я себя поставлю, тем легче, солиднее и увереннее буду чувствовать себя в будущем. Не использовать такие возможности для избавления себя из морального и физического рабства будет непростительно глупо. С девчонками надо бороться сразу и с невероятной жесткостью. Иначе…
О! Легки на помине!
Как все трое ни старались бежать тихо, их приближение мне навстречу я засек метров за пятьдесят. Принял чуть в сторону, встал за толстый ствол дерева и, сдерживая радостную улыбку, чуть подождал. А как только три неясные тени поравнялись со мной, капризно проворчал:
– Ну и сколько вас можно ждать? – Три луча от фонариков моментально устремились в мою сторону. – И погасите свет, вдруг за мной еще какое‑нибудь чмо вылезет!
Окрик подействовал, фонари погасли, но зато волна шума и визга окутала меня со всех сторон, словно предохранительный буфер.
– Боренька! Мы уже утром и сами собирались за тобой следом! – умильно признавалась Мария, успевшая прижаться справа.
– Как здорово, что ты вернулся! – восклицала Вера, прижимаясь с левой стороны. – Хотя мы и не сомневались в твоей отваге и везучести.
– Борька, а где все твои вещи? – удивлялась Катерина, прижавшаяся ко мне спереди и ощупывая спину. – Или возле дерева оставил?
При этом их голоса настолько звенели от радости, любопытства и восторга, что даже в полной темноте представлялись блестящие от счастья глаза. Пожалуй, меня в моей жизни еще никто и никогда не встречал с такой любовью и искренним счастьем. Прямо‑таки встреча Гагарина на Земле после возвращения из космоса. Даже не верилось, что рядом со мной подруги, за двенадцать лет привыкшие, обожающие надо мной издеваться, пинать, а то и избивать, словно последнего отщепенца. А теперь они меня чуть ли не на руках вынесли на тропу и готовы были по любому моему сигналу нести в любую сторону.
К сожалению, их неуместные рывки и объятия настолько неудачно прижали мою правую руку, что я вскрикнул от кольнувшей боли и обвинительно воскликнул:
– Осторожнее! И так треть крови потерял!
О! Бальзам мне на душу! Как с еще большей материнской заботой залопотали вокруг меня подруги:
– Борюсик, посветить на руку?
– Давай мы посмотрим.
– Тебе больно, Боренька?
Уши сворачивались в трубочки от услышанного. Ха! Оказывается, и ко мне чувствуют какую‑то жалость и сочувствие! Оказывается, и меня эти несносные подруги готовы лечить и обхаживать своим милосердием. Не то что в прежние годы, когда на мои стоны они старались мне еще больнее сделать, на мое возмущение – еще больше унизить, а на мой бунт – растоптать во мне любой дух противоречия. Ну погодите! Я вам еще все припомню!
– Мне больно, но терпимо. Двигаем домой, жрать хочу, как тигр. Надеюсь, есть что‑то готовое с большим количеством мяса?
– Все есть, Боренька! И щи…
– И блинчики твои любимые с капустой.
– И котлеты куриные.
– Здорово! – одобрил я, громко сглатывая слюну и первым устремляясь по тропе. – А за вещами вернемся уже днем, никуда они с той башни не денутся.
Девчонки так и захлебнулись от восторга и предвкушения:
– Башня! Настоящая?
– Из камней и древняя?
– И кто в ней живет?
Они смешно топтались сзади, время от времени забегая сбоку и закидывая новыми вопросами, а я старался отвечать расплывчато, туманно и с учетом своей новой, далеко идущей политики:
– Кто там живет – увидите скоро в записи и на фотографиях. Башня и в самом деле из камней и настолько древняя, что, может, и тысячи лет простояла. Да и вообще, вы что, книг не читали? Всегда и везде говорится: накорми добра молодца с дальней дороги, в баньке его помой, дай отдохнуть и выспаться, а только потом о деле расспрашивай.
Понятно, что такая моя отповедь кое‑кому сильно не понравилась. Наверное, стервозная Машка почувствовала, что начинает терять надо мной власть, и тон ее стал требовательным и жестким:
– Ты много не задавайся и не ерепенься! И давай рассказывай, пока тебя по‑доброму спрашивают!
Мое тело непроизвольно втянуло голову в плечи, предчувствуя готовящееся наказание, но уже твердо стоящий на ногах и почувствовавший свою независимость исследователь иного мира перехватил контроль над замедлившимися ногами, придал им прежнее ускорение и выдал историческую фразу:
– Долой монархию! Да здравствует республика!
От такого кощунства и посягательства на власть «ее мелкого величества» все три мои подруги замерли на месте и возмущенно зароптали. А мне и по барабану! Внешне, конечно. Так и продолжил шагать вперед, инстинктивно ожидая прыжка на спину и немедленных издевательств.
Не знаю уж, что повлияло на страшно сердитую Машку. То ли мое благополучное возвращение, то ли неизвестная рана на руке, то ли настойчивые, примирительные просьбы обеих близняшек, но, когда меня троица догнала, наша лидер только и пригрозила:
– Ладно, попробуй только дома права качать! Республиканец недобитый!
Но, рассмотрев меня при электрическом свете, она на время забыла о своих угрозах. Да и кушать мне не дали, пока я не помылся в бане, не переоделся в чистое и мне не поменяли повязку на руке. Машка лично осмотрела и легонько прощупала рану, задавая вполне уместные вопросы, как, чем ранило, когда это произошло, и вынесла окончательный вердикт:
– Неприятная рана, но ничего страшного. Заживет как на собаке! К столу!
Лисички к тому времени уставили стол моими любимыми блюдами, и я с такой яростью набросился на еду, что даже у подруг аппетит разыгрался, и они деловито со мной за компанию еще раз поужинали. Видимо, крепкий кофе в моем организме еще действовал, потому что, несмотря на расслабленность и осоловелость, я нашел в себе силы подняться на чердак, присоединить видеокамеру к компьютеру и начать свой рассказ, попутно комментируя кадры на экране:
– Вот так он и выглядит, дикий мир без единого разумного существа.
А вот так смотрится тот выступ, на который я шагнул и чудом не сорвался ни назад, ни вперед. Ага, высоту вы правильно угадали: почти пятьдесят метров.
Ну и здесь вы можете отчетливо рассмотреть высохшую мумию незабвенного Яшки. Как видите, он оказался менее удачлив и более самонадеян, чем я. Царство ему небесное.
Причем о своей лжи по поводу проникновения мужчин я до сих пор так и словом не обмолвился. И всеми силами старался избегать этой темы.
На кадрах с озером я возбудился неимоверно. И с придыханием стал работать мышкой и клавиатурой, стараясь вычленить и рассмотреть то чудовище, которое нанесло мне обидную рану, утащив флягу с бечевой. Притихли и девчонки со своими вопросами, наконец‑то осознав в полной мере, как мне пришлось там трудно и чего мне все совершенные подвиги стоили.
– Эх, выше бы камеру поставить! – досадовал я. – Был бы угол круче, сразу бы гадина зафиксировалась как на ладони! А так…
Действительно, блики и отблески сильно мешали рассмотреть нечто массивное, затмившее дно и всплывшее кверху. Но скорее всего, это тело было единым, округлым, более пяти метров в диаметре и весом не менее нескольких тонн. Если, конечно, это нечто не было какой‑то аморфной медузой или стайкой маленьких, плывущих плотной тучей рыбешек. Но последние исключались по причине необычайной силы, которая дернула за бечеву. Медуза тоже не могла иметь должного захвата, разве что всплыла пелериной кверху.
– Ничего, в следующий раз обязательно зафиксируем каждую мелочь, – пообещал я, обессиленно откидываясь на спинку стула и шумно выдыхая воздух. – Все, красотки, я падаю от усталости.
Подошедшая сзади Машка крепко прижала мои плечи к стулу:
– Ты забыл про обещанное тебе наказание, раб! Поэтому…
Я воспользовался слишком многозначительной паузой для своего слова:
– Знаете, когда я взбирался вверх и терял сознание, свисая головой вниз, я думал только об одном… – Серьезный тон моего голоса заставил руки, сжимающие мои плечи, расслабиться, а лисичек замереть с приоткрытыми от ожидания ротиками. – О том, что мне без вас в дальнейшем не обойтись. И не только потому, что вы сильнее меня, проворнее и местами даже сообразительнее. – Теперь в мои плечи впились ноготки, но я даже не покривился. – А потому, что мы единая команда. А в единой команде любой должен уважать и ценить мнение своего компаньона. Вне добровольных игр никто отныне не имеет права мне что‑то приказывать, чего‑то требовать и уж тем более пользоваться в доказательстве своих прав силой. Если хотите побывать в новых мирах, то подумайте над моими словами и постарайтесь согласиться. Иначе…
– Ты нам угрожаешь? – вкрадчиво прошипела Машка.
– Нет, просто очень люблю и хочу, чтобы вы эту любовь оценили и поняли.
– А мы, значит, тебя не любим?
От этого вопроса, заданного со стервозными, скорее даже истерическими интонациями, я так удивился и возмутился, что вскочил на ноги, развернулся к Машке и набросился на нее с обвинениями. Причем таких слов в ее отношении я не позволял себе вслух ни разу в жизни:
– Ты?! Знаешь, что такое любовь?! Позорная сучка, унижающая и оскорбляющая даже Веру с Катей за их полную преданность? Да ты вообще последняя мразь после этого! И…
Дальше у меня вырвалось вообще несколько нецензурных выражений. Видимо, мой нервный стресс, усталость и пережитые за последние дни испытания настолько помутили мой разум, что я уже не соображал, что делаю. В порыве негодования даже подскакивал на месте и топал ногами. Наверное, смотреть на это было со стороны очень смешно: сгорбленный коротышка, с перекошенным от злости лицом, кричит и топает ногами на гордую, величественную красавицу, которой еле‑еле достает только до плеча.
Но когда эта красавица не менее величественно развернулась и покинула чердак, обе близняшки выглядели напуганными и жутко расстроенными.
– Ну зачем ты так?
– Мы так тебя долго ждали.
– И так обрадовались, когда услышали твой голос.
– Мы даже плакали, думая, что ты погиб.
Не скрою, им удалось меня смутить до глубины души. Но на Машку я все равно оставался неимоверно зол, хотя и выражался теперь с некоторым заиканием:
– А чего она?.. О любви тут булькает… Хоть раз она мне в жизни добро сделала?! Или вам? Да она ни разу в жизни никого от души не погладила и не пожалела!..
– Неправда! – с жаром возразила Катерина. – Она всегда за тебя переживала и любому глотку готова была перегрызть!
– И не сомневайся! – добавила Вера.
– Вот именно, перегрызть! – Я даже ребром ладони провел себе по шее, показывая, насколько жесткой бывала такая защита. – А ко мне она хоть раз по‑человечески обратилась?
– Но ведь это всего лишь игры.
– И как ты себе это представляешь?
Сразу пришло на ум подходящее сравнение:
– Позаботиться обо мне, как моя родная мать!
– Ха! А кто тебе руку промывал и перевязывал?!
– А кто тебе жрать готовил и все эти вкуснятинки?!
– Ерунда! – Сдаваться не хотелось, хотя и так признавал, что Машка готовит лучше всех. – Это для меня и любой встречный‑поперечный сделает из‑за жалости к калеке.
– Хм! Вот именно, что из‑за жалости! – горячилась Верочка. – А Мария всегда настаивала, что мы ни в коем случае не должны обращать внимание на твой рост и слабость, всегда расценивать как равного нам во всех отношениях. А ты…
– А ты никогда ничего не замечаешь! – в одном тоне продолжила Катенька. – Тем более что порой наша королева и лучше твоей мамочки за тобой ухаживала.
– Ври, да не завирайся! – возмутился я. – Не было такого!
– Да? А прошлой зимой, когда ты заболел и чуть не умер, что тебя спасло? А? Ну, отвечай!
В голове пронеслись воспоминания о жутком жаре, горячечных кошмарах и спасительной благодати на моем лбу в том ноябре, когда Лаповку на шесть дней накрыло глубокими сугробами.
– Да помню я, хорошо помню. Меня тогда спас прохладный компресс на лбу.
– Ага! Как бы не так! Компрессом и холодными растираниями мы твое тело охлаждали от большой температуры, а на твоем лбу всегда Машкина ладонь лежала. Она вбила себе в голову, что это тебе поможет, и сутками сидела возле твоей кровати, прикладывая то одну, то вторую ладонь к твоей раскаленной головешке. И мы все уверены: именно это и помогло. Потому что, как только она выходила хотя бы по маленькой нужде из твоей спальни, ты начинал вскрикивать и метаться в кошмарах и ни наши, ни дедовы ладони не помогали. Только Марии. Так что… – Вера вздохнула и подхватила сестру под локоток. – Пошли спать! – И, уже спускаясь по чердачной лестнице, проворчала с явным намерением, чтобы ее было мне слышно: – Мы всю жизнь для него стараемся, ублажаем и балуем, а этот неблагодарный еще и ерепенится!
А мне действительно было стыдно. Жутко стыдно! Ведь можно было помягче заявить о своей гордости, независимости и уязвленном самолюбии. Зачем обидел девочек и Машку в первую очередь? И что теперь будет?
Причем к этим вопросам добавлялась какая‑то радость, неосознанное душевное томление и непонятный сердечный трепет. Все‑таки это жутко приятно после стольких лет незнания, унижения и оголтелого рабства изведать, что тебя все‑таки любят, ценят и оберегают не просто как вещь, а как друга, настоящего товарища, компаньона и… Кого еще?
Мысли стали путаться окончательно, наплывать одна на другую, и мне лишь запомнилось, как я сделал несколько шагов к старому дивану и рухнул на него плашмя животом. Только и постарался осторожно после этого свесить забинтованную руку на пол.
Утром меня вырвал из сна очаровательный запах жаренной вместе с луком куриной печенки. Не скрою, с детства мое любимое мясное блюдо, и я еще не помню случая, когда печеночка досталась кому‑то из взрослых или моим подругам. Всегда она предназначалась и оставлялась только мне. Но теперь, после вчерашнего разговора и откровений, подобная деталь сама всплыла в сознании, и мне опять стало стыдно. Оказывается, обо мне заботились всегда, и кое‑какие привилегии у меня были. Вот только, скорее всего, я сам весьма опрометчиво истинные привилегии подменил или ошибочно поменял на привилегии игровые. Те самые, где мне приятно было чувствовать себя жертвой, внутренне бунтовать, внешне показывать строптивость и далеко на заднем плане, боясь даже самому себе признаться в этом, упиваться своим бессилием, купаться в собственных обидах и стенаниях и всегда верить, что несчастнее меня нет на белом свете. Трудно для восприятия? Еще как! Сложно? Ха! Вообще осознать с ходу не получится! А ведь придется пересматривать свое поведение. Может, даже прощения просить?
Как только я себе представил подобную картину, мои фантазии по нескольким дорожкам ускользнули вперед и показали такие варианты, что вниз сходить расхотелось. Ноги сами прикипели к полу, уши покраснели от переживаний, когда я вдруг подумал о самом страшном: так ведь можно и участия в наших ролевых играх лишиться!
Опять старая история! Стоило только спугнуть мой организм таким наказанием, как он уже истомно задрожал и готов был нести своего обладателя на явку с повинной. Хорошо еще, что хозяин теперь уже повзрослел, возмужал и стал соображать намного лучше. То есть я понял: продолжу гнуть свою линию поведения полного противления и жесткого непослушания – мне явно придется лишиться таких привычных для меня прелестей и удовольствий. Снизойду до извинений и заискиваний – все моментально вернется на круги своя, и меня опять станут обзывать Пончиком. Без презрения, конечно, это я осилил понять, но и без должного уважения или почитания. А этого мне не хотелось еще больше.
Поэтому я выбрал соломонову середину: и крутого перца из себя строить не стал, но и извиняться или юлить даже не подумал. Просто с радостной улыбкой сбежал вниз и воскликнул:
– Девчонки! Вы просто кудесницы! Такой аромат стоит, что и мертвый проснется! – Подбежал к каждой, чмокнул в теплые щечки и, потирая руки, уселся на свое место. – Ну, чем потчевать будете несчастного возвращенца?
Вера мне сразу подвинула тарелку с сырниками, Катя – миску со сметаной, и только Машка пытливо пыталась заглянуть в мои глаза:
– Да вот, подумали, что ты уже и питаться станешь от нас отдельно. – Ее ладошка вроде как незаметно легла на пиалу, накрытую крышкой. – Поэтому не удержались и съели куриную печенку с луком.
– Ну и на здоровье! – воскликнул я со щедростью Деда Мороза. – Сколько можно объедать своих лучших подруг и всегда отбирать у них самое вкусненькое?! Мужчина и так всегда прокормится.
После этих слов я подхватил на вилку первый сырник, окунул его в сметану и отправил в рот. Подруги как‑то странно между собой переглянулись, и Машка призналась:
– Я пошутила, вот твои деликатесы.
Она придвинула пиалу ко мне и открыла крышку. Запах так шибанул по ноздрям, что я чуть сырником не подавился. Но когда его проглотил, замычал с восхищением:
– И почему я такой маленький? Почему в меня так мало всего вмещается? Катенька, – обратился я безошибочно к одной из близняшек, – будь добра, раздели это блюдо на всех поровну. У меня рука болит, но отныне мы все радости и удовольствия будем делить на всех поровну.
Пока печенка раскладывалась на четыре тарелки, Вера нахмурила брови:
– Зря ты делишься, мы к ней не приучены. – Но, заметив мое отчаянное мотание головой (я уже второй сырник пережевывал), решила меня ущемить: – Тем более что это я Катя, а она Вера.
– Ух ты! – Моя челюсть притворно отвисла. – Так вам и паспорта теперь поменяют? Или вы сами ими обменяетесь?
Присмотревшись к смутившимся лисичкам и догадавшись, что я, как всегда, угадал, Машка капризно надула губки:
– И как ему удается вас не путать?
Не желая раскрывать собственных секретов, а, наоборот, еще более запутать и немного подшутить, я интимным шепотом признался:
– Честно говоря, я чаще угадываю. Но и некоторыми наработками пользуюсь: Вера более командовать любит, а Катенька слишком наивная во всех смыслах.
По нахмуренным бровям близняшек стало понятно, что они мою шутку приняли за чистую монету и отныне интенсивно примутся и эту надуманную разницу между собой искоренять. Машка такой доверчивостью не страдала.
– Хм! Не замечала я таких различий.
– Да ты просто не присматривалась, – отстраненно бормотал я, с восторгом приходуя свою часть мясного блюда. Тем более что внутренне был несказанно рад удачному выбору как тона утреннего разговора, так и умения ловко избежать ненужных и скользких тем. Но успех следовало закрепить и сразу загрузить всю компанию обильными заданиями и работой: – Значит, так, времени у нас мало, потому как Грибника мы так и не засекли. Поэтому надо действовать быстро и решительно. Одежду из мира Трех Щитов видели? Теперь надо и для нас срочно пошить нечто подобное. За два дня! После чего я совершаю пробный проход. Если там и в самом деле мир с разумными существами, то возвращаюсь за вами и мы совершаем второе, более длительное путешествие вместе.
Подруги слушали меня завороженно, но когда я замолк и вновь набросился на завтрак, Вера первой вспомнила о главном нюансе. И с улыбкой приподняла свою грудь ладонями:
– А как быть с торчащими половыми различиями?
– На своих сегодняшних проходах я попробую одну задумку, – поделился я. – И если получится, то попробую провести на башню самую отважную из вас.
Кажется, Машка и секунды не сомневалась в том, кого здесь считают самой отважной. Но одну деталь в видеозаписях эта глазастая стервоза таки приметила:
– Мне кажется, ты нас обманываешь. На мумии Яшки даже ширинка расстегнута не была.
– Ха! Вот потому он и сорвался! Мог ведь перенос из‑за этой детали и не сработать как надо, шаг пришелся в пустоту перед выступом и…
Мои красноречивые жесты при этом подтверждали мои высказывания с должной силой. Да и как можно сомневаться в моих словах и действиях, когда я побывал там, а девчонки еще только мечтают об этом? Другой вопрос, что мне следовало очень тщательно и скрупулезно проработать свою «задумку», доводя ее до логического завершения. Сомнения обязательно останутся, но они будут недоказуемы.
– Что тебе для этого понадобится? – решила уточнить Катя.
– Краска. Самая обычная масляная краска серовато‑коричневого цвета. – Раз спросили конкретно, скрывать не было смысла. – Попробую нарисовать на каменном выступе определенную часть тела. Единственное, что меня смущает: как это сделать, чтобы Грибнику рисунок в глаза не бросился? Ну, это я уже на месте придумаю.
И, быстро завершив завтрак, дал команду выдвигаться на позиции.
Как назло, тот день совпал с праздничным, и праздношатающихся по лесу обывателей оказалось как никогда много. Приходилось лавировать и прятаться, стараясь не притянуть случайно к главному месту событий любопытного ротозея. Да и осматриваться по сторонам с утроенным вниманием. Из‑за многолюдности и всю систему мигалок пришлось отключить, оставили только работающие в постоянном режиме видеокамеры как в восьмом секторе, так и на участках, прилегающих к скальной гряде.
Первый переход пришлось делать опять с торчащим наружу хозяйством и только с баночкой краски, кисточкой и фонариком в карманах. Потому что в ТОМ мире, по моим расчетам, была ночь предрассветного периода.
Понятно, что коленки теперь дрожали еще больше, чем при шаге в неизвестность неделю назад, но получалось это не от страха незнания. Скорее, тут уже само знание той огромной высоты мешало, воспоминания о первом пережитом ужасе, когда осознал всю глубину пропасти под ногами.
Помог опять шест и уверенность в ночном времени суток. Все‑таки в темноте не так проявляется боязнь высоты. Да и действовал я уже по проверенному способу. Постоял после шага с закрытыми глазами, удостоверился в истинности и неизменности выступа и только потом бочком, словно краб, вышел на площадку. Все оставалось в том же нетронутом состоянии, как и перед моим уходом. Но торопиться к вещам я не стал. С замирающим от страха сердечком улегся животом на выступ, прополз чуть вперед и нанес предварительно задуманный рисунок на боковой стенке выступа. Как раз недалеко от рисунка с четырьмя кольцами, но, так сказать, на другой грани. По логике вещей, этот вульгарный рисунок с площадки никоим образом в глаза бросаться не будет, разве что встать сбоку и чуть наклониться. Но разве придет это Грибнику в голову? Делать ему больше нечего, только каждую грань со всех сторон рассматривать, если он даже мумию Яшки до сих пор не рассмотрел! Да и краска подбиралась с явным умыслом не отличаться по цвету от каменной структуры уникального выступа.
После проделанной работы отполз, пятясь назад, и водрузил на плечи рюкзак. Проверил застегнутую ширинку и с тяжелым вздохом протиснулся правым боком на выступ. При шаге глаза все равно непроизвольно плотно закрылись. Даже в темноте ощущение пропасти давило на мою психику невероятно.
Обрадованные восклицания подруг расслабили и вернули на родную землю:
– Ура! Получилось!
– Открывай глаза, Боренька!
– Или ты нас боишься?
Рюкзак их не интересовал совершенно, зато при этом все трое в первую очередь смотрели на мои брюки.
– Неужели получилось?
– Теперь и мы можем?
Пришлось их осадить строгим голосом:
– Не лезь поперед батьки в пекло! Я только сюда попробовал. Теперь еще и в направлении туда испытать надо.
Машка, естественно, не могла сдержаться от фырканья:
– Тоже мне, «батька» отыскался!..
Скидывая рюкзак, подхватывая в руки пустую сумку через плечо и разворачиваясь на следующий заход, я тоже не остался в долгу:
– Да я к тебе в родители и не напрашивался! Лисички, бросайте жребий, кто из вас первой пойдет.
И, не дожидаясь ответа, двинулся на башню. Не скажу, что стал привыкать или совсем не бояться, но теперь уже страх гасился жизненной необходимостью и деловитой поспешностью. На этот раз даже глаза не закрыл и шест не брал. Сразу повернул голову направо и сделал два шага по выступу к площадке. Внутренности ревели от страха, но получилось. Как следствие, разум запел от гордости и восторга.
Собирая оставленные на вторую ходку вещи, заметил, что небо на востоке начинает сереть, а значит, скоро рассвет. И встретить его здесь со своими подругами показалось прекрасной идеей. Вот только успеем ли? Я уже стал привыкать, а каково им придется над пропастью? Да и как их подстраховать надежно? Вдруг и закрытые глаза не помогут? Может, сразу на них веревочную петлю набрасывать? Хм… Проблематично. Сам себе представил, если бы меня что‑то ударило по телу и я бы постарался отпрянуть чисто инстинктивно. А вот если на руку сразу надевать петельку? Да отработать быстренько эту мелочь в нашем мире?
Поэтому возвращался уже с открытыми глазами и с максимальной деловитостью начал со второго шага:
– Значит, так, жребий отменяется, беру всех троих! Но настаиваю на быстрой репетиции и строгом выполнении всех моих инструкций.
Машка, хоть и старалась скрыть свое волнение и надменность, ответила без колебаний:
– Мы согласны.
– Отлично! Тогда тренируемся вот возле этого дерева.
Я отвел их в сторонку и стал объяснять, как шагать, куда приложить руку к дереву, что сделать после последнего шага левой ногой и как в итоге, уже там, вытянуть правую руку максимально в сторону.
– Накидываю вам на кисть страховочную петлю, вы ее зажимаете обхватом и спокойно смещаетесь в сторону натяжения. Главное: не открывайте сразу глаза, не делайте никаких резких движений и ничего не бойтесь. У меня все под контролем.
Скороговоркой, советами и кучей замечаний я постарался полностью задавить самостоятельность моих подружек и строптивость нашего лидера. Хотя это не совсем удалось, потому что Машкино бормотание я разобрал отчетливо:
– Лгунишка! Про касание рукой к дереву нам ничего не рассказал, притворялся, что делает это случайно. Ну, редиска, погоди!
И то хорошо, что Пончиком или чем похуже не обозвала. Значит, прогресс налицо! Значит, недаром я боролся за равноправие, демократию и свободу угнетенного народа в нашем маленьком коллективе. Глядишь, так и окаянную монархию свергну, а там – мечтать так мечтать – и военную хунту к власти поставлю во главе с генералом каким‑нибудь. Если уж первые шаги оказались такими результативными, то дальнейшие меня вообще могут маршалом сделать.
Эх! Мечты, мечты, где ваша сладость!..
Да и поторопиться следовало, рассвет в том диком мире уже близок. Наверное, я слишком сильно уверовал как в полную безопасность перехода, так и в свои явившиеся миру умения держать события под контролем. И чуть трагедия не произошла.
Благо еще, что самой первой, нисколько не сомневаясь в этом своем праве, за мной отправилась Мария. До ее выхода я установил на крайнем справа блоке мощный фонарь, еще двумя осветил всю площадку и включил сразу три видеокамеры. Хотелось навеки запечатлеть реакцию нашей компании на новый и совершенно незнакомый мир.
Наша королева возникла в своей красоте, словно из ниоткуда, и наблюдать подобное появление оказалось тоже весьма волнительным делом. С ее каменной выдержкой и бесстрашием она не шелохнулась, пока я ей не накинул петлю на руку. Затем аккуратно, прощупывая ногой в мягких кедах пространство справа, сместилась ко мне и оказалась в моих объятиях. Визга и восторга, несмотря на предрассветные сумерки, оказалось выше крыши, и я похвалил себя за предусмотрительность: идущая следом Вера появилась ровно через три минуты.
Ей я тоже удачно и правильно накинул петлю, но вот когда стал легонько подтягивать к себе, старшая из лисичек решила открыть глаза и глянуть себе под ноги. И вроде‑то не сильно дернулась при этом, но левая нога несуразно ушла в сторону, скользнула по блоку, и все тело провалилось в пропасть. Положение еще усугублялось тем, что моя страховка оказалась несколько мнимой, я не совсем правильно укрепил веревку на камне и благо еще, что обмотал себя концом вокруг пояса. Но ведь наша разница в весе была немаленькой! И меня рвануло так, что сразу сбило дыхание! А потом еще и стало перекидывать через блок!
Счастье, что не прекращающая восторгаться окружающим ландшафтом Машка успела схватить меня за ноги, зафиксировать за блоком и бросилась сама вытягивать Верочку на площадку. Это было что‑то! Адреналин бушевал в крови, глаза вылезали из орбит, и я задыхался, словно рыба, выброшенная на лед.
Не успел я отдышаться, а Вера встать устойчиво ногами между блоков, как на конце выступающего блока с закрытыми глазами появилась и Катерина. Здесь уже принялась командовать наша королева.
– Постой чуть‑чуть и глаза не открывай пока, – идеально ровным и спокойным голосом посоветовала она подруге. Затем вцепилась зубами в затянувшуюся наглухо петлю на руке Веры, расслабила, сняла и только потом накинула на протянутую к нам руку. – Вот, теперь так бочком и двигайся, маленькими шажками. Молодец! Опирайся о камень. Ну вот, мы все на месте!
Я и Вера шумно выдохнули, выпуская из себя стоны и запоздалую панику. Лисичка лелеяла поврежденную кисть, а я со стонами ощупывал поломанные, как мне вначале показалось, ребра.
– Что это с вами? – обеспокоилась Катюша.
– Да ничего, все обошлось, – покосилась в мою сторону Машка и шагнула к краю площадки, обращенному на восток: – Смотрите! Сейчас начнется рассвет!
Не успели и мы стать возле нее, как по нашим глазам словно полыхнуло мощным лучом прожектора. Настолько ярко и устремленно местное светило врывалось в этот дикий мир. Потом свечение ослабло, чуть рассеялось и стало приятно‑ласкательным, словно приветствуя новых знакомых.
– Великолепно! – прошептала Катя, и ей вторила Мария:
– Представить не могла, что такую красоту когда‑нибудь увижу.
Они все втроем еще долго восторгались и обменивались мнениями, пока наконец Вера не вспомнила обо мне:
– Боренька, ты просто гений! Самый романтичный рыцарь во всех мирах! Спасибо тебе огромное!
И, наклонившись, поцеловала в губы. Ее примеру последовала и Катенька, а вот у Машки в мозгах что‑то заклинило. Видимо, ее заело, что амазонки осмелились подобные ласки дарить без ее приказа. Она скривила свои губки и съехидничала:
– Не, мне он рабом больше нравится. И не надо его баловать и перехваливать, а то так и останется грубым, злым и хамоватым. – И чтобы я вдруг не продолжил командовать и распоряжаться, она сама опередила мои намерения: – Ладно, полюбовались, и хватит! Возвращаемся. Борька, ты первый. Посмотрим, как это ты делаешь и как у тебя это получается. А мы – в обратном порядке после сбора камер и фонарей. Вперед!
Жаль, что я не догадался сказать подобное раньше. Хотя последнее слово и попытался за собой оставить:
– Действительно, не стоит так долго здесь находиться. Отправляемся шить одежды и лишь ближе к вечеру по местному времени вернемся сюда с веревками.
– Зачем? – вырвалось у Катерины.
– Опустим вас с двух сторон для осмотра тех самых щелей. Ведь недаром они там сделаны, и наверняка сквозь них мы что‑то внутри рассмотрим. Да и камеры можно будет внутрь продвинуть. Если нам удастся обнаружить внутренние помещения вместе с лестницей, то мы там внутри и склад сделаем, и полигон для нормального обследования этого мира создадим. А то так и будем до смерти пугаться столкновения с Грибником.
Правота моих слов еще больше раздосадовала Машку, и она, подталкивая меня к выступу, с чрезмерной материнской заботой посоветовала:
– Не волнуйся, теперь тебе перетруждаться и рисковать не придется: мы все берем в свои крепкие ручки. Давай! Топай, топай! Дома обсудим, когда, чего и сколько.
При этом она рассмеялась, а лисички довольно‑таки обидно для меня ее поддержали. Поэтому на дороге домой я в оживленном разговоре участия не принимал, а спешно и усиленно соображал, как сделать так, чтобы и в дальнейшем без моего участия ничего не совершалось. А уж как я жалел, что так быстро расслабился, поверил в искренность отношений и раскрыл подругам секрет прохода! М‑да. Следовало еще немножко поводить их за нос.
Хотя состоявшаяся недавно уникальная встреча рассвета могла легко перекрыть все временные неурядицы и помочь забыть все обиды.

Глава четырнадцатая
Теория и практика

Целый день мы только тем и занимались, что кроили и шили довольно простые в изготовлении одежды и пытались теоретически обосновать сам процесс перехода в иные миры. Понимали, что сейчас делать какие‑либо выводы слишком преждевременно, не хватает достаточных данных. Но уж так хотелось, так хотелось оказаться умными, сообразительными и далеко смотрящими оракулами.
Больше всего нас волновал язык. Раз уж в том мире жили люди, то они обязательно должны общаться, и, судя по Земле, языков может быть бесчисленное множество. И если вдруг не удастся вернуться сразу после короткого осмотра, то наверняка с кем‑то первопроходчик да вступит в контакт. И не всегда это могут оказаться маленькие дети или глупые деревенские дурачки. Могут быть и взрослые воины, и представители власти, которые на полном основании имеют право спросить: «Чего это ты тут шляешься?» Поэтому диктофон, да еще и с дальнобойным микрофоном, считался обязательным атрибутом при первом переходе в мир Трех Щитов. Хорошо, что в моих запасниках имелось нечто подобное.
Почему‑то мы были на восемьдесят процентов уверены, что выход в мире Трехщитья тоже находится либо в малопосещаемом лесу, либо среди еще реже посещаемых скал. То есть следует туда только заглянуть, осмотреться и сразу же желательно возвращаться. Но и факт разговора с кем‑то исключать не стоило, а как понять собеседника? Тем более объяснить что‑то?
В данном случае мне настойчиво советовали притвориться или глухонемым, или полным придурком. На последней маске особенно настаивала наша лидер:
– У тебя это лучше всего получается. А если ты еще появишься сразу перед скоплением народа, да со спущенными портками, то никто и сомневаться не подумает в твоей неразумности. Все простят.
– А может, наоборот, обрадуются? – старался я себе набить цену. – Может, там истомленные воздержанием девы только и ждут появления любого мужчины?
– Ха! Не смеши нас! Сбегай лучше посмотри на себя в зеркало! Мужчина!..
Ничего не оставалось делать, как, тщательно скрывая обиду, весело констатировать:
– Ничего! Как говорится в древней пословице: встречают по хозяйству, а провожают по умениям. А всего этого у меня хватает!..
– Ах ты зазнайка! – нахмурились подруги одновременно.
Но следом всплыла встречная проблема, которую высказала Верочка:
– Что происходит в том случае, если я хочу шагнуть, а на уступе уже кто‑то стоит?
Тут наши споры вообще в крики перешли, настолько мы интенсивно доказывали свои мнения. Но кое‑как договорились считать за основу то мнение, что совершить переход в случае занятости места, скорее всего, не удастся. Или вообще шаг не получится, или останешься в этом мире. То же самое получится и в случае с неодушевленным предметом, если его вдруг кто‑то поставит на место выхода там.
Допустим, кто‑то возжелает перекрыть проход в свой мир на любое задуманное время и просто подкатывает каменную глыбу в нужное место. Все, Грибник там не появится! Если не имеет каких‑либо запасных путей. Такому ходу наших размышлений больше всего обрадовалась Катя:
– Если наш таинственный незнакомец вдруг начнет угрожать, мы ему тоже найдем чем ответить: перекроем дырку! Еще и упрашивать нас будет о милости.
Пожалуй, это был единственный раз за сегодня, когда мы с Машкой были единодушны:
– Лучше бы нам с ним вообще не встречаться.
– Пусть ходит, где ему вздумается.
Дальше мы теоретически стали рассуждать на тему товарных отношений. Существуют ли там деньги, какие и как ими пользоваться? Тут наши фантазии блекли, и мы решили просто выгрести на всякий случай в карман ту горсть древних монет и даже копеек, которые хранились в одной из оставшихся в наследство от бабушки Марфы коробок. Вдруг да пригодится какой пирожок купить.
Об оружии думать было рано. Раз Грибник ни одного кинжала на башне не хранил, то и в ином месте его могло не быть. А то вдруг и запрещение какое существует. Так что пока я не рассмотрю сам своими глазами тамошний мир, ни о какой рапире, шпагах и перевязи с ножами и сюрикенами и речи быть не может. Слишком уж чревато таким образом привлекать к себе внимание.
Еще к одной детали подруги просили присмотреться обязательно: какие украшения носят женщины и какой косметикой пользуются. Услышав об этом, я пытался излиться сарказмом, смехом и ехидством, но меня так прижали строенной атакой, что я запоздало пожалел о своем пренебрежении к женской красоте. Даже мои оправдания и льстивые комплименты: «Вы и так красивые! Зачем вам мазюкаться?» – не помогли. И если бы не мое нынешнее, намного более привилегированное положение в нашей компании, меня бы наверняка подвергли насильственному участию в ролевой игре, привычным издевательствам и… всему остальному. А так – пронесло.
Да и разговор мне вроде как удалось перевести на другую тему: пища и ее производные. Ну тут особых споров не возникло. Мне в дорогу пообещали сложить все то же самое, что и в первый раз. Да разнообразить рацион сырыми овощами и несколькими яблоками. Уж этого добра, как нам казалось, во всех мирах одинаково полно.
И уже на пути в лес деловито обсудили проблему огнестрельного оружия.
– Если на башне пистолет стрелял, то и дальше получится, – верилось мне.
Но лисички, не меньше моего начитавшиеся научных гипотез и сказок про другие миры, возражали:
– Не обязательно. Даже при нормальном дыхании атмосфера может иметь совершенно иной состав.
– Порох или пироксилин просто не воспламенится.
– Или, наоборот, взорвется с такой силой, что и стрелка разорвет вместе с пистолетом.
– Так что, по логике, даже пробовать надо с осторожностью.
– Чего только сейчас говорите? – притворился я незнающим, поправляя газовый пистолет в кобуре под мышкой. – Знатоки чертовы! Избавиться от меня хотели?
– Не с нашим счастьем, – фальшиво вздохнула Машка. – Но ты там все равно не вздумай куражиться.
– Ладно, пока еще не отправляюсь, – пришлось напомнить. – Только башню осматриваем, и обратно.
И действительно, наш второй совместный переход проходил деловито и с максимально сжатой интенсивностью. К нашему дереву мы приблизились уже в полных потемках, на всякий случай проверили все соседние кусты и один за другим десантировались без всяких опасных эксцессов на башню. Там еще был ясный день, что нам играло на руку, и уже через десяток минут Машка с Катей висели с разных сторон башни, заглядывали внутрь и переговаривались с оставшимися наверху по общей говорилке.
– Толщина стены – пятьдесят сантиметров.
– Щель поднимается под уклоном вверх и сужается внутри.
– То есть дает отличный обзор для просмотра большого куска территории возле основания.
– С моей стороны за щелью видна глухая стена.
– С моей тоже. Засовываю камеру внутрь, что видите слева?
Сигналы от камер шли на экраны у нас, поэтому отвечал то я, то Вера:
– Тоже глухая стена, а справа поворот и ступеньки, ведущие внутрь спирали.
– Кать, с твоей стороны точно такое же, но зеркальное расположение.
Получалось, что в середине башни имелись две площадки, весьма маленьких, всего для одного человека, но позволяющие вести некоторые наблюдения за окрестностями. Причем казалось несколько странным, что обзор не был полным, с двух сторон оставались мертвые зоны процентов на тридцать. Судя по ступенькам, от того места с площадками вниз таки вела лестница, но вот куда она выводила и как на нее попасть, мы никаких соображений не имели. Видимо, здесь следовало поработать с более сложными приборами, а то и раскопать тщательно весь грунт у основания башни. Возиться с такими сложными и долговременными проектами нам не было смысла, и мы решили пока не заморачиваться тайной внутренних перемещений. Ведь, по нашим понятиям, нас ждал целый обитаемый мир, и на фоне этого события даже исследование неведомых зверушек или рыбин, обитающих в здешних озерах, отступало на второй план.
Не получилось создать базу – ну и ладно. Обойдемся как‑нибудь.
Слишком не хотелось заниматься рутиной. Особенно мне хотелось чего‑нибудь такого, такого, такого!.. Но подозреваю, что и девчонкам хотелось не меньше.
Вот потому еще через сутки «юного Гагарина», то бишь меня, отправили во второй полет. И все наши теоретические выкладки и горячие обсуждения оказались и копейки не стоящей пародией на истинные реалии жизни.
На этот раз меня отправляли опять с лимитом времени на одну неделю. Теперь я горбатился с гораздо меньшим багажом, ополовиненным по весу чуть ли не вдвое. Раз Грибник там передвигался с рюкзаком, значит, и мне не зазорно будет появиться с чем‑то подобным. А плащ‑накидка прикроет то, что мы разместили на моем хлипеньком тельце. Причем на этот раз при экипировке мы сделали акцент на аппаратуре максимально высокого класса. Практически я уносил на себе все самое лучшее, что имелось в распоряжении нашей компании. Добавили к этому газовый пистолет, коробку патронов с нервно‑паралитическим газом, всего один фонарик, малый бинокль, груду монет и запас пищи на пять дней. Причем патроны мне достались не просто боевые, а прямо‑таки убийственные. Покупала их Машка в свое время через одного из ухажеров, имеющего касание к спецвооружению, и, по его утверждениям, достаточно было выстрелить в толпу из нескольких человек, как в закрытом помещении все они становились трупами. Какой‑то жутко отравляющий газ находился внутри или жидкость, запрещенные к официальному производству во всем мире.
От кухонных принадлежностей я отказался категорически, пообещав, что в любом случае неделю перебьюсь тем, что имею. Разве что захватил зажигалку да два десятка спиртовых таблеток, для них нашлось место в специальных карманчиках чуть ниже колена. В аналогичный карманчик уложил еще два десятка патронов, запас не повредит, да и больше туда ничего не влезало. Перочинный ножик с многочисленными лезвиями удобно висел на поясе. Ну и конечно, маленькая баночка с краской и кисточкой была вручена мне Машкой с самой торжественной миной:
– Это чтобы ты про нас не забывал и сразу проторил для нас дорогу. А то мало ли чем увлечешься.
Шутки шутками, но ведь и на этот раз пришлось шагать в переход с расстегнутой ширинкой и торчащим наружу достоинством. Да еще и девчонки при расставании словно сговорились, такое вытворяли на прощание, тиская меня за все места, что я сам подивился стойкости своего возбуждения. И ведь как последнюю ночь отрывались на мне: до полного моего бессилия. И вот, один день прошел, а я опять словно из голодного края.
Опять‑таки все фиксировалось на видео для истории. Стыд и срам! Такое кому покажешь, засмеют до смерти. А что делать? Идти на попятную? Начал врать – ври до упора. А не умеешь – так и не начинай!
С этими мыслями, придерживая под мышками всего одну страховочную веревку и бамбуковый шест, я и шагнул под возгласы пожеланий быстро вернуться в направлении мира Трех Щитов.
Получилось! Даже глаза открыл, пялясь на смутно освещенную стену передо мной. Сразу же и голоса донеслись откуда‑то с боков и сзади, а вдалеке какой‑то тягучий колокольный перезвон. Раз есть люди, я первым делом оправился, спрятав что надо. Скрутил на правую руку остатки отрубленной веревки и только потом стал осматриваться по всем сторонам.
Больше всего меня удивила, даже сбила с толку вторая стена, расположенная прямо за моей спиной. То есть получалось, что я вышел как бы из нее, но! Как же в таком случае шагнуть в нее обратно?! Хотя и стеной‑то ее назвать язык не поворачивался, скорее участок стены шириной в два метра. За углами этого участка вправо и влево уходили широкие, под три метра проходы. Над головой смыкались глухие каменные своды арочного вида.
То есть я как бы находился на резком зигзаге какого‑то сумрачного коридора, и передо мной встал кричащий паникой вопрос: что делать? Так и не сдвигаясь с места, потому что боялся потерять единственный ориентир, я достал фонарик и тщательно обследовал то место, откуда я якобы появился. И сразу малость отлегло от сердца: чуть выше моего колена выделялась легкая гравировка нового рисунка: контур хорошо теперь мне знакомой башни и пересекающая его сосновая ветка. Ну может, и не сосновая, я в хвойных породах слабо разбираюсь, но нечто похожее на сосну. Хотя каким боком сосновая веточка относится к дикому и безжизненному миру, в котором отсутствует любая зелень, я понять не мог.
То есть выход был! Следовало только попытаться в него шагнуть. Чего я делать, естественно, не спешил. А вот о краске вспомнил и с какой‑то внутренней бесшабашностью и смехом нарисовал выбранную себе отговорку, отторгающую девчонок от самостоятельного перехода. Цвет вполне соответствовал структуре камня, и если специально не подсвечивать, то никто случайно не заметит. Что успокаивало. Мало ли, что это за здание. Но зато дополнительная отметка у меня имеется. Не заблужусь, если что.
Затем фонарь погасил и заглянул за оба угла. Левый коридор плавной дугой упирался в пересечение с двумя другими ходами, и там я сразу заметил парочку мужчин в исконно местных одеждах, но без всяких пожитков за спиной. Они о чем‑то неразборчиво бубнили между собой, да так, словно прогуливаясь, и ушли дальше, не повернув ко мне.
Правый коридор, извиваясь, вел дальше и там выходил на некое подобие большой площадки, на которую я из своего сумрачного угла уставился через бинокль. Под стенкой в коридоре, возле самой площадки, сидели двое старых мужчин и меланхолично поглощали нечто смахивающее на бутерброды. Однако! Вроде на харчевню или трактир здание не смахивает!
Совсем по‑другому вели себя люди на площадке. Там прогуливалось уже много, более десятка человек, задирая при этом головы вверх и тыкая туда пальцами. Народ роился, одни пропадали из моего поля зрения, зато появлялись новые и, похоже, чем‑то любовались. Причем среди них оказалось несколько женщин, а на спине у одной из них висел себе такой вполне приличный вещмешок, напоминающий уменьшенный рюкзак Грибника. Подобные вещмешки имелись и еще у нескольких мужчин. Сразу бросалось в глаза, что тамошние посетители обособленно держались в одиночку, парами или тройками, реже смешанными квартетами, и почти у всех у них одеяния сильно разнились. У кого‑то были яркие, новые и с претензией на роскошь; у кого‑то просто крепкие и добротные, пошитые для дальней дороги или определенной работы; а у нескольких вообще лишь какое‑то подобие одежды: то ли бедняки, то ли местные хиппи.
Больше всего смущало наличие у местных оружия. Чуть ли не у каждого на поясе висел если не меч, то большой кинжал, а то и все вместе. Женщины тоже носили нечто похожее на шпаги или узкие кортики. Хотя предыдущая пара в левом проходе оружия не имела, да и тут один или два новых посетителя казались безоружными. То есть получалось, что ношение мечей или им подобных предметов обязательным не было.
Люди разговаривали только между своими обособленными группками, кажется, довольно громко, но с такого расстояния мне все равно было ничего не понять. В принципе, я ведь никуда не спешил, а значит, можно следить и дальше. Если создастся мнение, что на меня не обратят особого внимания, то и сам прогуляюсь и посмотрю, на что народ пялится. Но чуть позже, потому как новая мысль пришла в голову.
Раз на башне рисунки были спаренными, то и здесь вроде так должно быть. Поэтому с фонарем метнулся к противоположной стенке и стал тщательно исследовать. На этот раз рисунок мне попался чуть ли не сразу: уже хорошо знакомая молния, устремленная наискосок влево. К чему бы это?
Мои мозги некоторое время работали, перебирая возможные варианты и строя предположения. Получалось, что молния не обязательно обозначала «Не влезай – убьет!», а нечто другое. Может быть. Например: «А здесь лежат запчасти». Или: «Включение осветительных приборов». Может, и «Запасные батареи» или «Подводка питания от ядерного реактора». Как бы там ни было, но, скорее всего, если туда шагнуть, то можно и выжить. Иначе зачем делать такие созвучные по сути рисунки в совершенно разных мирах?
Загадка не для слабого ума, второй раз видящего одно и то же обозначение.
Тем более что я вдруг явственно услышал приближающиеся из левого коридора шаги. Пытаться прорываться назад мне показалось поздно, поэтому я быстро уселся рюкзаком к стене, получив при этом отличный обзор правого прохода, выхватил из внутреннего кармана овсяное печенье и с нервным вздохом засунул одну печенину в рот. Надеюсь, полумрак не даст рассмотреть идущему сюда человеку, что я ем кондитерские изделия другого мира? И только я расслабился от этой мысли, как пришла более паническая: «Вдруг это Грибник?!»
Только такой мне встречи не хватало! Не знаю почему, но мне хотелось избежать подобного всеми силами, и я еле сдержался, чтобы не вскочить на ноги и не побежать к многолюдной площадке.
Вышедший человек оказался самым обычным посетителем, который, видимо, блуждал по этим коридорам в поисках только ему ведомой истины. Правда, мужик был массивный, в богатых одеждах, с мечом на поясе и в сапогах, позванивающих шпорами. Но с дорожным вещмешком за спиной. Мода у них тут такая, что ли?
Когда он меня увидел, то даже не приостановился. А лишь, проходя мимо, довольно вежливо склонил голову и проговорил нечто, очень мне напомнившее:
– Гарлахонару.
Вот уж незадача! Знать бы, что это значит еще и как на это реагировать! Разве что довериться интуиции, которая мне подсказывала: тебе, баран, просто пожелали приятного аппетита! Что я и сделал: как мог кивнул в ответ и прошамкал с набитым ртом печеньем аналогичное:
– Гарлахонару.
И только потом, различив слегка удивленное выражение на лице прохожего, врубился, что на подобное пожелание говорят «спасибо»! А я буркнул ему ответное пожелание! Лучше бы просто кивнул или просипел типа «Гу‑гу». Ох! Разведчик фигов! Покоритель миров недоделанный!
Благо что мужчина так и отправился дальше, ничего больше не спрашивая и даже не оглядываясь. Возле парочки трапезничающих он опять сделал поклон и явно что‑то сказал. Кажется, ему ответили. Какая жалось, что я не слышал, что именно! На площадке мужик с мечом и со шпорами тоже задрал голову вверх, рассматривая нечто, походил кругами и восьмерками, да и пропал из поля зрения, так ни с кем больше не пообщавшись. Ну вот, кажется, пронесло!
Некоторое время я так и продолжил сидеть на месте, установив бинокль на поднятые колени и разглядывая площадку. Заметил даже нескольких детей разного возраста, чинно идущих возле своих мамаш. Один парень лет четырнадцати, но гораздо более крупный и упитанный, чем я, вообще с мечом щеголял. Молоденькая девица тоже мелькнула с зад ранным кверху личиком. Хм! Вполне себе симпатичная! И я все более утверждался в мысли, что стоит‑таки туда прогуляться. А уже после осмотра и хотя бы частичной записи ведущихся разговоров пытаться шагать обратно в дикий мир.
Да и люди как люди, ничего в них свирепого, агрессивного или воинственного. Несмотря на обилие оружия, никто за него не хватается, никто ни на кого голос не повышает. Хотя опять‑таки, может, здесь местный парламент? Музей? Или храм какой? Так это еще лучше! Меня, значит, тоже никто притеснять не станет и допытываться, чего я молчу и чего мне тут надо. Вон как все прогуливаются по произвольно выбранным траекториям, и присмотра за ними вроде нет от местных служак, хранителей музея или охранников парламента. Значит, здесь так принято и этим следует воспользоваться юному первопроходцу между мирами. Или правильнее – проходимцу? Нет, некрасиво звучит! Скорее подходит «пионеру новых вселенных»! Хотя это я наверняка загнул и слишком рано себе такие титулы навешиваю. Вот когда вернусь домой…
Пока сидел и жевал печенье, моральные и физические силенки восстановились, поэтому поднялся без постыдного перекатывания на коленки. Еще раз внимательно осмотрел оба прохода и подался по правому к людскому скоплению. Когда приблизился, понял, что это весьма большая зала, в которую выходит сразу около десятка проходов, а вдоль стенок между ними на каменных скамьях в два ряда восседают многочисленные посетители и занимаются чем угодно: кто просто отдыхает, кто продолжает разглядывать купол потолка, а кто без всякого стеснения подкрепляет свой организм домашними бутербродами.
Я тоже решил присесть, стараясь не мелькать на виду у всех и стараясь первым делом как можно тщательнее изучить и запомнить тот проход, откуда я вышел. Хотя взгляд, словно магнитом, так и тянуло вверх. Зрелище того стоило: огромное, поблескивающее драгоценными камнями панно изображало собой подобие карты. Но при этом по камням самой разной расцветки пробегали частенько лучи, волны и петляющие блики. Наверняка они что‑то обозначали, о чем‑то оповещали, что моему усталому разуму было недоступно. Но как чертовски это все красиво смотрелось!
Я настолько увлекся просмотром, что даже не обратил внимания на разговор, начавшийся между двумя мужчинами и женщиной, которые перекусили и теперь рассуждали, куда им податься дальше. И только позже я стал что‑то соображать: включил диктофон и направил микрофон в сторону трио. Направил, прислушался, кося глазами на потолок, и чуть не подпрыгнул от четкого осознания: да я понимаю этих людей!
Не все, конечно, многие слова не находили отклика в моем сознании. Некоторые окончания и союзы слышались дико и странно. Часть словосочетаний вводила в ступор. Но! Люди разговаривали на языке, достаточно похожем на русский, но с каким‑то очень древним, ни с чем сразу конкретно не ассоциирующимся произношением. Словно снимающиеся в фильме артисты косили под очень древних людей, с древнецерковным акцентом, да еще и специально уродующие современную русскую речь.
Сам бы я так говорить не смог. Зато я их понимал! Зато я мог следить за сутью разговора и даже при случае поддакивать, кивать или мотать головой отрицательно.
О‑о‑о! О таком подарке фортуны мы с подругами даже не мечтали! Вот уж они обрадуются! Надо быстрее возвращаться с радостной новостью, решил я, опять всеми силами стараясь вникнуть в суть разговора.
Более старший мужчина убеждал своих компаньонов или родственников отправиться к его старому знакомому, тогда как женщина горячо настаивала переночевать в другом месте с несколько странным названием «пейчера». Созвучие с пещерами меня вначале удивило, но оказалось что не о них речь: третий мужчина сердито заявил, что в пейчерах все слишком дорого. На что женщина резонно заметила, что если просто переспать, то все равно дешевле обойдется, чем при подношениях, гостинцах и покупке каких‑то «лейзуенов» для вышеупомянутого товарища. Причем, несмотря на явное и скрытое недовольство своих оппонентов, женщина в итоге настояла на своем, решительно встала и первой двинулась к самому широкому проходу. Я не понял, что они имели в виду конкретно, но вышеназванных лейзуенов сегодня этим двум погрустневшим мужикам не видать как своих ушей.
«Матриархат тут у них, что ли? – озадачился я. – И так с пяти лет живу как последний подкаблучник».
Стал присматриваться к другим разнополым компаниям и несколько успокоился: некое равноправие просматривалось, но женщины никак особо не распоряжались. Тогда почему они носят оружие? По всем понятиям Средневековья, воин – это воин, а у хранительницы очага – свои приоритеты. Понятно, что и женщины могут порой ходить в блестящих латах, размахивать оружием и отдавать приказы на поле брани, но зачем таскаться с тяжеленным железом в повседневной жизни? Непохоже было, что им в кайф. Или это веяние моды, скорее, привычная бытовая повседневность?
В таких мыслях я утвердился за последующие полчаса, рассматривая, прислушиваясь и даже засняв кое‑что на видеокамеру. Потом сразу по нескольким факторам определил, что приближается местный аналог ночи и данное заведение посетители начинают покидать. Трапезничать тут не запрещалось, а вот почивать было не принято. Поэтому и я поспешил к своей помеченной вульгарным рисунком стеночке. Там заглянул быстро в оба прохода, убеждаясь, что за мной никто не следит, и лишний раз оценил предусмотрительность Грибника и ему подобных, если такие, конечно, были. Отсюда и сюда проникать наверняка считалось легким, не привлекающим ничьего внимания делом. Даже столкнись путешественник между мирами нечаянно в этом проходе с кем‑то после момента перехода, только и всего, что использовать гипноз и буркнуть: «А иди‑ка ты, братец (или сестрица) в пейчеру!» Во всех остальных случаях Грибник идет, куда ему требуется, и не спрашивает чьего‑либо разрешения.
Весьма, весьма удобно!
Хм! А вот каким образом шагать в стенку? Этот вопрос меня озадачил теперь не на шутку. Подсказать было некому, подсмотреть – не на ком, и мои первоначальные размышления показались теперь наивными и до смешного глупыми.
Но делать нечего, и, стараясь не паниковать, я стал настраиваться на переход. Встал вплотную к стене, закрыл глаза и со всей своей буйной фантазией представил каменный выступ на вершине башни всего в одном шаге перед собой. Даже улыбнулся от радости, настолько явственно у меня это получилось.
А потом шагнул с левой ноги.
И вскрикнул от боли, волной пронесшейся от носка по коленке и до самого лба. Затем стал потирать ушибленные места и шипеть наверняка и в этом мире хорошо понятные ругательства. Оно и понятно – стена есть стена. Шагать в нее только дурак станет. Если по логике рассуждать. Но при чем тут логика, спрашивается? Если другие ходят, то, значит, и я могу! Просто, наверное, не совсем точно выбрал точку перехода.
Верно! И как я сразу не догадался? Рассуждения о такой простой ошибке сразу уняли мою боль, вселили оптимизм и зарядили энтузиазмом. И я с возродившимся азартом стал биться своим телом в каменную кладку. Кстати, кладка по своей твердости и отсутствию стыков очень напоминала саму башню. Кажется, даже величина блоков сходилась идеально. А уж твердость и долговечность этого сооружения я познал на собственном лбу и коленках: те уже через короткое время опухли и покраснели от боли, а от проклятой стены даже песчинки не отвалилось.
Зато при частом сотрясении даже до моей тупой башки наконец‑то дошло, что я влип! Причем очень здорово и надолго влип. Если не навсегда.

Глава пятнадцатая
Лабиринт

И опять‑таки подсказки на вопрос «Что делать?» ждать было не от кого. Но больше всего меня добила мысль, что если я через неделю отсюда не выберусь, то девчонки и часа раздумывать не станут, а все трое ринутся за мной следом. Причем ни в коем случае не поодиночке, а сразу все скопом, всей гурьбой, одной командой, всем королевским двором во главе с ее величеством и в сопровождении ее горячих амазонок. Все‑таки мозги у них девичьи, и ума в них мало! И еще мне было их очень жалко.
Себя я стал жалеть чуть позже, когда обезболивающей мазью решил увлажнить места своих припухающих ушибов. Куда и подевалась бравада от удачного перехода и панегирики пионеру, космонавту и проходимцу! Вернее, мысли о глупости этого проходимца остались, расширились и приобрели новые очертания. Теперь я уже отчаянно пожалел, что отказался исследовать в полной мере мир вокруг башни. Наверняка и там должно отыскаться много чего интересного, и не стоило судить обо всей остальной планете по маленькому кусочку просматриваемых с площадки окрестностей. Может, где‑то далеко от той пустыни и лес есть, и моря, и озера вполне нормальные. Ведь недаром с ЭТОЙ стороны на ТУ ведет рисунок с сосновой веточкой. А там, глядишь, и остатки древних цивилизаций бы разыскали. Только и стоило перенести на башню, к примеру, дельтаплан с моторчиком да полетать чуть выше и чуть дальше.
М‑да! Теперь уже поздно, как говаривала моя покойная бабушка, шевелить дрова, если от них и углей не осталось.
Заглядывая в проходы, я заметил, что людей становится все меньше и меньше, и после минутных колебаний опять устремился в сторону зала с панно на своде. Слишком уж не хотелось оставаться здесь в одиночестве после очевидного закрытия, да и наружу следует выйти и осмотреться. Судя по легким одеждам, сейчас явно не зима, так что и на любом дереве или в копне сена переночую, а дальше видно будет. Тем более, если судить по подслушанным разговорам, вокруг как минимум большой город, если не столица, и если солидные люди ночуют в каких‑то пейчерах, то скромному пареньку наверняка отыщется местечко попроще. Да и куда теперь деваться?
Как оказалось, добираться к выходу пришлось через порядочный лабиринт. И чтобы потом не заблудиться, я старался не только запоминать дорогу, но и снимать самые разветвленные и запутанные перекрестки. В остальном же я ориентировался по основному потоку людей: подавляющее их большинство двигалось к выходу. А прислушиваясь к ведущимся вокруг меня разговорам, узнал и причину такого поспешного ухода из этого не то храма, не то величественного музея: любой, остающийся здесь на ночь, рисковал потерять память. Причем надолго потерять, порой на срок от одной недели до нескольких лет. Понятно, что желающих забыть себя не было.
К выходу спешили не только посетители, но и местный обслуживающий персонал. Их я тоже стал отличать по определенного вида ярко‑зеленым тогам и сандалиям золотистого цвета. Причем ни у кого из служителей оружия не было. Одни носили на голове широкие золотистые обручи, строго посматривали по сторонам и отдавали порой остальным подчиненным короткие распоряжения. Старших по рангу всегда и везде видно сразу. Другие, с узенькими обручами, выделялись вычурными посохами в руках, вырезанными, скорее всего, из толстых, перекрученных корней. Потому что ветки такими кривыми не могли существовать в природе по определению. Это среднее звено, похоже, работали здесь либо смотрителями, либо охранниками, потому как не менее строго посматривали на тех посетителей, которые трогали стены, пытались дотянуться и пощупать сверкающие или поблескивающие украшения и норовили погладить античные статуи.
Последняя группа служителей вообще не имела обручей, зато деловито и быстро сметала щетками и метлами мусор, крошки в кожаные мешки, производя понятную для любого мира уборку помещений. То есть дело шло явно к закрытию лабиринта.
А посмотреть тут и в самом деле было на что. И я даже пожалел, что большое количество времени бестолково потратил, пытаясь лбом пробить каменную кладку. Лучше бы я здесь побродил, запоминая ориентиры и знакомясь с непонятными пока еще раритетами. Да, были здесь и статуи, довольно искусно имитирующие самые прекрасные тела обоего пола. Было и несколько сотен огромных картин, сделанных, кажется, на деревянной основе и закрывающих порой пространства до нескольких десятков квадратных метров. Но наибольшую ценность и загадку представляли те самые панно на куполах многочисленных залов. Причем что на сводах, что на картинах никакого явного, понятного для меня рисунка не наблюдалось. Скорее всего, некое подобие абстракционизма с намешанным в него авангардизмом. Потому что порой среди драгоценных камней просматривались стволы деревьев, большие обломки разных пород и порой даже обычный уголь. Что сие все обозначало, мои мозги подсказать не могли, а фантазии лишь выдавали глупую формулировку: «Карты окрестных земель в географическом разрезе». Или: «Пособие для начинающих геологов, где что искать».
Причем, пока я дошел к выходу, во мне твердо закрепилась мысль, что камни на сводах нисколько не драгоценные. Скорее всего, просто разноцветные стекляшки, весьма искусно подсвечиваемые с помощью световых диодов или аналогами местной техники. А то и не техники, а с помощью вполне банального волшебства. Раз уж переходы между мир ами существуют, то почему не принять на веру и все остальное? Особенно если припомнить очень знакомый мне местный язык, который я приписал данным мне при переходе новым умениям. Да и опасения посетителей остаться без памяти не на пустом месте базируются. Если тут люди, подобные Грибникам, свои ночные шабаши устраивают, то, вполне вероятно, они любому нечаянному свидетелю не то что на полчаса гипнозом память отобьют, а гораздо больше навредить могут. Если вообще голову не свернут. Чего со злости не сотворишь с любопытными обывателями, да еще при поддержке себе подобных.
Что еще следовало отметить, так это уже хорошо знакомую мне местную символику. Три щита красовались, где только можно, как только хочется и в самых различных вариациях. То в ряд, то пирамидой, то по кругу, нижними остриями к центру, то ступеньками, то столбиком, то в любой иной произвольной композиции. Основания постаментов украшались тремя щитами на каждой грани. Углы картин и некие завершения рисунков тоже закреплялись этой строенной рыцарской экипировкой. Даже на некоторых плитах пола то тут, то там просматривались знакомые символы. Ну и на каждой распахнутой двери, которые изредка встречались в переходах, тоже красовались крепко приколоченные и поблескивающие натертой бронзой щиты в натуральную величину.
Двери привлекли к себе отдельное внимание. Возле каждой из них уже скапливалось от двух до трех стражников с перекрученными посохами, и, скорее всего, на ночь двери будут плотно закрыты. Нехорошие мысли опять зашевелились в моей ударенной многократно головушке. Если я попал сюда весьма удачно в дневное время, то что случится ночью? Понятно, Грибнику и ночь по барабану, он вышел да и пошел себе к следующему переходу, которых наверняка в этом лабиринте бесчисленное множество. Или на свой шабаш с коллегами отправился. А вот как мне быть следующей ночью? Стоит ли рисковать и затаиться здесь для ночевки? Тем более если двери между определенными секциями окажутся перекрыты, а за мной начнется погоня?
М‑да, лучше всего все свои дела здесь прокручивать днем. Кстати, неплохая мыслишка про остальные переходы. Если они существуют, то надо поискать подобные рисунки и осмотреться вокруг них. Ни за что не поверю, что при наличии их большого количества все они упираются в стенку.
Выход оказался широченным и многоарочным. Хотя опять‑таки любая арка перекрывалась пока еще открытыми створками ворот от самого пола до самого свода. И сейчас наружу довольно ощутимыми ручьями выходил народ. Кто сразу спускался по широченной лестнице, переходил громадную площадь и устремлялся в улочки, кто просто выходил на площадь и продолжал обсуждения со своими попутчиками, а кто усаживался на большие уступы вдоль лестницы и в приближающемся закате любовался панорамой города.
Последовал и я их примеру, потому что зрелище и в самом деле открывалось завораживающее. Правда, перед этим оглянулся на то здание, из которого только что вышел. И в который раз поразился: глазам предстал огромный и очень крутой курган, стремящийся ввысь, словно египетская пирамида, но покрытый не каменными плитами, а густой и сочной травой. Ни единой тропки, ни единой проплешины в сплошной зелени не наблюдалось, и оставалось только догадываться, кто и как косит растительный ковер, подравнивает или поливает. Заморачиваться этими догадками я не стал, ибо на город хотелось полюбоваться стократ больше. Поэтому я сбросил шлейки рюкзака, уселся удобнее, машинально достал из кармана остатки печенья и вот так, закусывая, стал рассматривать. Только и пожалел остро о невозможности воспользоваться биноклем.
Скорее всего, рядом с курганом и вокруг него располагался узким поясом самый древний участок города. Добротные, красиво отделанные внешне дома не превышали трех‑, максимум пятиэтажной высоты, и в пятистах метрах за ними просматривалась местами древняя стена. Видимо, ее частично уже разобрали за ненадобностью и из‑за помехи гужевому транспорту, который в дальних улицах и по дальнему краю площади сновал сплошными потоками. Легкие брички, кареты, тяжеленные с виду дилижансы местами стояли в жутких пробках, и гомон оттуда несся к кургану, словно прибой шумящего моря. В той давке лучше всех себя чувствовали одинокие обычные всадники, гарцующие на вполне привычных для взгляда землянина лошадях. А уж от пешеходов было не протолкнуться. Они так и текли реками по высоким, более чем в полметра над уровнем проезжей части, тротуарам.
За первым поясом древних построек простиралась, похоже, самая элитная часть города. Огромные и величественные дворцы с ухоженными парками, неприступные с виду замки с башнями и тонкими устремленными в небо шпилями, изумительно смотрящиеся кварталы вытянутых в струнку и доходящих до высоты в десять этажей зданий. Причем и эти кварталы удивляли великолепием и разнообразием о тделки, громадными и высокими окнами и необычной цветовой гаммой. Мраморные плиты варьировались не просто от белого к черному, но завораживали и желтыми, и красными, а то и зелеными цветами. Хотя, может, мне так казалось издалека, и я мрамор спутал с обычной побелкой, но интуиция настойчиво мне твердила: не тушуйся, там мрамор!
Элитная часть города простиралась километров на восемь, а то и десять от кургана и там ограничивалась высоченной, мощной стеной. Трудно было сразу определить ее высоту с такого расстояния, но мне она показалась не ниже, чем башня в диком мире. То есть до пятидесяти метров. А раз здесь существует такое циклопическое сооружение, то, значит, имеются и весьма опасные враги. Следовательно, повсеместное ношение оружия не дань моде, а вынужденная необходимость.
Мне, правда, и за стеной видны были многочисленные постройки. Там здания располагались попроще, теснились погуще и рваными краями кварталов заползали на расположенные вдали склоны пологих холмов. И там никакими стенами не защищались. То есть данный город заканчивался очень далеко, где‑то там, в зоне двадцатого километра. И я ужаснулся, приблизительно прикидывая, сколько здесь может проживать людей.
По всем историческим выкладкам и разумным пределам, любой средневековый город мог позволить себе не более трехсот тысяч жителей. Иначе он сам захлебнется в собственных отходах и дерьме гужевого транспорта. Да и любые поставки товаров, а особенно продовольствия станут критически невозможны. А здесь, насколько я смог рассмотреть, даже грузового и общественного пассажирского транспорта не существует. Например, в Лондоне и Париже в середине девятнадцатого века вовсю использовали трамваи в конной упряжке, грузовые фургоны, тоже передвигающиеся по рельсам, и только так умудрялись разгрузить транспортные потоки и наладить поставку продовольствия. А здесь что, духом святым питаются? Вроде как нет, сам видел: хлеб люди ели, мясо, овощи какие‑то. Значит, извините за выражение, и на горшок ходят?
Присмотревшись к брусчатке площади, я немного успокоился: некие подобия квадратных люков виднелись, а значит, канализация, скорее всего, существовала. Уже легче, хоть жуткие эпидемии из‑за нечистот этому городу не грозили. Да и запахи не казались слишком уж противными, как я предполагал вначале. Конский навоз слегка пованивал, но не настолько, чтобы очертя голову мчаться в пригород и требовать глотка свежего воздуха. За полчаса осмотра я к запаху привык и уже не обращал на него почти никакого внимания. Другой вопрос, что стало уже быстро темнеть, улицы стали заливаться светом внушительных фонарей, а мне следовало как можно быстрее побеспокоиться о ночлеге.
Только сейчас я заметил примостившегося совсем рядом одного из служителей кургана с широким золотистым обручем на голове. Он, скорее всего, посматривал на меня давно и, когда я закрутил головой по сторонам, с доброжелательными нотками в голосе задал вопрос:
– Лепотато?
Если я правильно понял смысл, то спрашивали о красоте города. А если даже и про усталость или сытость, то в любом случае следует ответить утвердительно. Притворяться еще и глухим у меня ни терпения, ни сноровки не хватит. И кажется, мое легкое покачивание головой мужчину удовлетворило. Но, заметив, что я так и продолжаю сидеть на месте, только старательно отвернул голову в сторону, неожиданный собеседник опять обратился ко мне:
– Дитято, сам ли ты зедеся?
В дальнейшем весь наш диалог‑разговор я легко трансформировал в понятные для себя слова, которые сразу приводились в нормальную речь, зато всеми силами избегал отвечать сам. Поэтому скорее получался монолог, а с моей стороны следовала интенсивная жестикуляция и мимика. Хотя порой какие‑то полуслова‑полурычания и я пытался вставить.
Второй вопрос несколько напрягал, потому что меня приняли за ребенка и наверняка интересовались, где мои родители. Еще бы, с моим‑то росточком! Но допускать даже мысли о моем малолетстве не следовало. Поэтому я обиженно дернул плечами, развернул свою тщедушную грудь и помахал в стороны указательным пальцем:
– Не‑е‑е! Не дитято! – стараясь при этом скорее шептать, чем говорить.
На шипение и обратилось внимание:
– Никак простужен?
Вздох, кивок и равнодушный взмах ладошки. Ерунда, мол. Что расценивать можно по шкале догадок от немоты до неумения разговаривать или легкой простуды. Но мой возраст никак не давал мужику успокоиться:
– Так сколько тебе лет‑то будет?
Тоже загвоздка: покажешь на пальцах, а вдруг их годовой цикл вдвое меньший или больший? Начнешь долго думать, точно посчитают ребенком, сбежавшим из дома. К счастью, совсем рядом на мгновение остановился молодой парень, явно моего жизненного ценза, ну, может, на год‑полтора старше по меркам Земли. Но я уверенно ткнул в него пальцем, а потом и на себя.
– Ха! Ну никак ты не смотришься на двадцать! – Мои нахмуренные брови и громкое фырканье привели к новому вопросу: – Чего ж тогда такой маленький?
Здесь последовала целая пантомима с моей стороны. Все изобразил: и как упал, и как болел, и как не рос, и как горевал. Кажется, хорошо сыграл, доходчиво.
– Как зовут тебя, парень? – В тоне появились сочувственные нотки.
– Борис, – выдохнул я.
Но собеседник не расслышал и переспросил:
– Борей?
Пришлось утвердительно кивнуть, и не прогадал.
– Хорошее имя, хоть и редкое у нас. Так только на востоке называют. А ты откуда будешь?
Ну, где запад‑то, я видел, поэтому и догадался махнуть рукой на восток.
– А‑а, издалека, значит?
Я хотел показать, что «очень издалека», и поднял руку еще выше.
– Неужели с Пимонских гор?
Рука рухнула вниз от растерянности, что было принято за утверждение.
– Да, редко к нам в Рушатрон оттуда паломники приходят.
В тот момент слово «паломник» мне перевести не удалось, я его раскусил чуть позже, но каким‑то образом догадался, что лучше кивнуть и дернуть плечом. Зато я теперь знал имя города, который раскинулся перед нами: Рушатрон!
– Никак хочешь в столице остаться и работу найти?
Тут я кивнул радостно и плечами пожал с грустью.
– Ну да, понятно, как получится. А ночевать ты, Борей, где собираешься?
Я уже давно бегал глазами по сторонам, придумывая, как бы уйти от этого нежелательного разговора, куда пристроиться и куда направиться. Поэтому видел, как парочка тучных мужиков расстилают свои рваные плащи с другой стороны лестничной балюстрады с явным намерением там переспать. Вот и махнул на них рукой: мол, не гордый, так же могу переночевать.
Мой собеседник нахмурился:
– Тех пьяниц, скорее всего, охрана вскоре погонит, нельзя здесь злыдничать и побираться. Да и кречи тебя могут за ребенка принять и унести. Не боишься разве?
Кто такие кречи и чего это вздумается меня куда‑то нести, я бы и за час не додумался в молчании. Но, судя по строгости в голосе, подобный перенос был еще похуже, чем изгнание с этого места охраной. Поэтому я скорбно кивнул, боюсь, дескать.
– Вот и я думаю, что на недотепу ты не похож. Так чего в пейчеры спать не идешь?
Зная, что там не совсем дешевый ночлег, я скроил еще более грустную мину, засунул руку в карман моего сюртучка и потряс там прихваченной с Земли мелочью.
– Ага, поиздержался в дальней дороге? Так ты не переживай, в южном крыле распоряжается мой старый приятель Емлян. Если совсем в цене не сойдетесь, то он тебе в каком‑нибудь закутке и так на ночь разрешит остаться. Не ночевать же такому мальцу‑коротышке на улице! Ну а уж утром подашься в порт да при желании что‑нибудь и заработаешь. Пойдем?
С одной стороны, мне жутко хотелось как можно быстрее избавиться от этого наверняка добрейшего человека, но с другой стороны, если он меня и в самом деле отведет в эти пейчеры, то мне это на руку. Меньше буду прислушиваться и меньше без толку мотаться в незнакомом мире. А уж на месте видно будет: не понравится мне там или вся моя куча монет за один ночлег не устроит «пейчериста», пойду искать лучшей доли. Вон, оказывается, тут даже порт есть! Скорее всего, и река большая, просто или стеной закрыта, или с противоположной стороны от кургана. Теперь главное – не забыть, что я с востока, с самих Пимонских гор, и мне двадцать лет. Ну ладно, можно при случае утверждать, что и на год меньше.
Я быстро вскочил, закинул свой немалой тяжести рюкзак на спину и с готовностью кивнул головой. И постарался не выдать сковавшего меня напряжения. Все‑таки в моем виде, одежде или багаже явно наличествовали какие‑то отличия, потому как мой доброжелатель с хмыканьем осмотрел меня со всех сторон, даже деликатно погладил ткань на моем рукаве и только потом стал спускаться по лестнице на площадь. Видимо, как мы ни старались подобрать материал для пошива шпионской одежды, текстура явно чем‑то отличалась. Так что удачно получилось, что меня приняли за пришельца с дальних окраин, на это можно было бы списать все странности вплоть до ношения на груди автомата. Шутка, конечно, да и нужен ли мне тяжеленный автомат?

Глава шестнадцатая
Новые знакомые

Прославленное место ночевки располагалось не просто рядом, оно находилось в частично рукотворных, частично природных пещерах, расположенных в подошве кургана. Это оказался огромный комплекс вполне обустроенных, по понятиям Средневековья, гостиниц, который объединялся одним понятием «пейчеры», но для удобства делился на двенадцать секторов. Четыре называли по сторонам света, а расположенные между ними пары – по цвету.
Мы прошли по нескольким улочкам вокруг местного музея‑святыни и по короткому, хорошо освещенному газовыми фонарями тоннелю вошли в низинную толщу кургана. Солидные ворота, открытая в них настежь встроенная калитка и зал, в котором мимо нас то и дело пробегали то здешние постояльцы, то прислуга, то еще какие‑то непонятные люди с весьма деловым и независимым видом. Правда, на входе, сразу за воротами, на стуле восседал молодой, воинственного вида мужчина. Помимо меча на поясе да приставленного к стене копья на той же стене висел лук со спущенной тетивой и два колчана со стрелами. Помимо этого у него имелись стальные наплечники и грудная кираса из того же металла, а рядом, на подставке, висел островерхий шлем с брамицей и кольчужной сеткой для шеи.
Солидный воин! Профи! На швейцара никак не смахивает, а вот на элитного охранника – в самый раз. Правда, ни в какие дела или разговоры он не вмешивался и даже не присматривался особо к проходящим мимо него людям.
Распорядитель, внушительный и тучный мужчина, встретил своего приятеля притворным ворчанием:
– Нет чтобы хоть раз зайти да и посидеть со мной пару часиков, так только по делу забегаешь! Кого приволок?
– Ты его, парень, не пугайся, – успокоил меня служитель кургана. – Это он для виду поворчать любит, а так добрейшей души человек.
Я попытался сотворить на своем лице понимающую улыбку.
– Добрейший? – скривился в гневе распорядитель. – Это потому, что забываю тебе напомнить о долге в две лейзуены?
– Да ладно тебе, Емлян! – рассмеялся мой нечаянный доброжелатель. – Они у меня уже давно пылятся, и завтра точно обещаю зайти с ними вечером и часок с тобой погуторить. А сейчас и в самом деле некогда.
Видимо, эти лейзуены явно имели некое отношение к местным спиртным напиткам. Слишком уж настойчиво они одним названием просились на дружеские посиделки с застольем. Тем временем тучный мужчина всем корпусом развернулся ко мне и стал осматривать:
– Переночевать хочешь?
Я умудрился уже в который раз кивок совместить с пожатием плеч.
– Парень с востока, – пришел мне на помощь проводник. Похоже, и в самом деле спешил и хотел быстрее распрощаться. – С самих Пимонских гор. Зовут Борей. Горло у него простужено, хрипит, сердечный, так что ты его отваром горячим угости. Не смотри, что мал ростом, упал в детстве, сильно болел и перестал расти. Денег с него тоже много не дери, поиздержался он в дальнем пути. Утром ему объяснишь, как быстрее в порт добраться, может, чего заработает. Ну а обо всем остальном вы и сами тут без меня договоритесь.
Он резко согнул обе руки в локтях, чуть ли не прижимая кулаки к плечам, получил подобное прощание в ответ от своего приятеля и поспешил на шумную улицу. Но теперь я уже точно понял, что рукопожатием тут не пользуются, вместо него тут вот такие странные ужимки как при встрече, так и при расставании. Оставалось только выяснить, как это происходит, если одна, а то и обе руки заняты? Потому что слова‑приветствия мне до сих пор выделить не удавалось.
Находились мы в довольно большой приемной комнате, которая служила своеобразным и холлом, и конторкой, и пропуском в три внутренних коридора. Освещалась она как большими газовыми фонарями, так и несколькими довольно странными на вид, но совершенно не дающими копоти факелами. Похоже, последние использовались скорее для декоративности интерьера. Подобие некоей гостиничной стойки тоже имелось, за которой стояли два массивных шкафа, стол с несколькими лавками, да виднелись в глубине две небольшие двери, ведущие наверняка куда‑то в подсобки.
Перед стойкой тоже стояли лавки, широкие, с удобной спинкой. Вот на одну из них я поставил сразу свой рюкзак и теперь, перебирая в карманах мелочь и монеты, ждал, что будет дальше. Не скажу, что спокойствие и мирная ситуация м еня расслабили, но как‑то верилось, что обижать меня здесь никто не станет. Хотя и начал Емлян сразу со шкурного вопроса:
– Что, парень, совсем заплатить нечем?
Пришлось издать звук, могущий обозначать что угодно, и выложить перед ним вынутую наугад из кармана монету, нащупанную по методу – побольше, но потоньше. Это оказались банальные пять копеек середины прошлого столетия, и я сам чуть не зашелся в диком приступе смеха. Сдержаться удалось лишь с помощью перекрытия гортани и одновременной попытки втянуть воздух. Благо что подобным штучкам меня подруги давно научили.
Со стороны это увиделось и воспринялось совсем иначе.
– Жалко расставаться? – посочувствовал Емлян, беря монетку своими толстенными пальцами и внимательно рассматривая. Но когда он стал проявлять свою реакцию, мне вначале показалось, что он надо мной издевается: – Ого! Кажись, целый пятак! А говоришь, что поиздержался! Только вот никак не пойму, чей он. Ни разу таких в руках не держал, не видел и в описаниях не встречал.
То, что он разбирается в арабских цифрах, поразило меня тоже основательно. Неужели между мирами настолько большие сходства? А почему бы и нет? Грибники, или кто там еще, могут ведь не только рюкзаки свои таскать из одного места в другое, глядишь, и распространением знаний или хотя бы элементарной грамоты занимаются.
Только вот что отвечать на вопрос? Тем более с явным подтекстом и попыткой поиздеваться. Только и оставалось, что валить на жуткую удаленность моих якобы прежних мест обитания. И я вновь показал руками горы, а потом правой рукой сделал пассы, обозначающие: «Ну там у нас вообще такого хлама навалом».
И опять меня поняли совсем не так.
– Ого! Да это и не ваши? Неужели из самого Заозерья? – На этот раз я для разнообразия утвердительно гукнул. – Вот дела! Недаром бают, что заозерские мастера что угодно вытворить могут.
– Угу, угу, – поддакивал я.
– Только я тебя, Борей, не пойму, – вроде как совершенно искренне удивился распорядитель местной пейчеры. – Коль у тебя деньга имеется, то чего ты в порт собрался на работы идти? За этот пятак у меня можешь хоть два рудня жить, еще и столоваться при этом.
Однозначно издевается! Потому что слово «днина» я уже слышал и вполне верно перевел его в понятие «день». Значит, «рудня», похожее на рубленый кусочек дня слово, – это нечто вообще маленькое. Может, они минуты тут так считают. Следовательно, этот тучный мужик не такой уж и добряк, если так нагло и бесцеремонно издевается над калекой‑недоростком. А я подобных вещей всегда не любил. Но если раньше за моей спиной всегда стояли три безжалостные пантеры, то сейчас пришлось самому отстаивать честь и право считаться мужчиной. Легко! Эти роли мне тоже приходилось играть. Я нахмурился и с таким укором покачал головой, что распорядителя проняло:
– Да ладно тебе обижаться, я ведь такой пятак впервые в руках держу! – После чего он бросил монету несколько раз на покрытую доской перегородку, прислушался к звону, согласно кивнул и проворчал: – Так и быть, можешь все три рудни жить и питаться. И залог с тебя за ключ не возьму.
Вот гад! Я уже готов был промычать нечто гневное и попытаться забрать монету, как Емлян повернулся, своим ключом раскрыл дверцу шкафа, достал оттуда другой ключ и передал мне:
– Держи!
Я недоуменно вертел в руках и рассматривал грубо выкованный ключ с довольно хитрыми загогулинами, широкой пластиной вместо кольца и с четко выбитыми буквой и цифрой. Буква как две капли воды походила на русскую «Ю», а циферка – на нашу восьмерку.
Однако! У них тут что, и буквы наши? Или это механизм волшебного перехода продолжает действовать, и я теперь могу разбирать местные письмена? Может, просто совпадение? Надо срочно полистать хоть какую‑нибудь книгу. Кстати, большое их количество лежало на не замеченной сразу этажерке между шкафами. Может, это просто местные записи и учет постояльцев?
Пока такие мысли метались в моей головушке, распорядитель запер шкаф, вышел из‑за стойки, что‑то буркнул в сторону вооруженного охранника, подхватил как пушинку мой рюкзак и увлек за собой. Мы вошли в правый проход, и он ткнул рукой в большой зал:
– Харчевня! Уже все поужинали, но тебе сейчас вон на тот стол подадут. Ужин для постояльца! – крикнул он в сторону кухни. – Отвар или чай сам попросишь, принесут! – И, не дожидаясь какой‑либо реакции на свои слова, повернулся и поспешил в средний проход.
Чуть ли не сразу там пошли двери, вполне схожие с моим понятием о гостинице. Освещение от непонятных окошек – полусумрачное. Прошли одно разветвление, потом другое, придерживаясь все время правой стороны, и в третьем коридоре тучный шутник остановился перед дверью с циферкой «восемь»:
– Открывай!
Замочную скважину я рассмотрел в обычном месте, да и замок поддался на удивление легко и без ожидаемого подспудно скрипа. Как только дверь открылась, там стал разгораться свет, льющийся из квадратного отверстия в потолке. И Емлян первый вошел в небольшую, но весьма уютную комнату. Поставил мой рюкзак на стул и стал на все тыкать пальцем:
– Шкаф, стол, три стула, вешалка… Рога хрупкие, тяжести не вешать! Лежак! Полотенце, банный халат и простыни – на полке. Дальше по коридору нужник, еще чуть дальше лестница в подвал – там бани.
Заметив, что я кошу глазами на потолок, хмыкнул:
– У вас там на востоке что, люменов нет? М‑да! – После чего приблизился к изголовью кровати и нажал на один из синих квадратиков на стене. Свет стал усиливаться, нажал на другой – свет стал меркнуть. Еще и пояснил: – Если долго не трогать, люмен сам погаснет.
Вторая пара точно таких же квадратиков виднелась возле двери. У них тут что, электричество есть?! Я даже вздрогнул от такого предположения, но иного мне в голову не приходило. Хотя почему бы и нет?
– Нравится?
– Угу! – Еще бы не нравилось, если, конечно, отбросить мысли о продолжающемся издевательстве. Отличная комната. Вполне широкая, скорее даже двуспальная кровать. И совершенно неожиданный для этого мира, по моим понятиям, сервис. Даже бани есть.
– Сейчас сразу иди, поешь горячего, а то долго ждать кухарка не станет, а потом спокойно разложишься.
– Угу! – Но я видел, что распорядитель южной пейчеры еще что‑то хочет спросить, потому как смотрит выжидательно. Поэтому гукнул вопросительно: – Гы?
Смех и только! Как бы меня за дикаря не приняли.
Вроде не приняли. Внешне. А внутренне любой столичный житель считает провинциалов дикарями.
– Ты так и не ответил на вопрос, почему в порт на работу собираешься?
– Хе‑хе, – скорчил я рожицу самого несчастного создания на земле, показывая ладонями на свое тельце, потом на мощный корпус Емляна и с сожалением вздыхая. Еще и палец к губам приложил, как бы прося сохранить это все в тайне.
И тот понял прекрасно, соглашательски ворча в своей манере:
– С одной стороны, правильно поступаешь, всякого отребья теперь в Рушатроне и его околицах развелось – слушать страшно. И это вдобавок к мерзостным кречам! Но с другой стороны, у меня тут бояться тебе нечего, хотя дверь всегда старайся на ключ закрывать. Мало того, если у тебя слишком много таких пятаков еще имеется, можешь мне смело на хранение оставить. Да и вообще советую одну монету на нашу столичную мелочь разменять. Пошли. Закрывай!
Он сам присмотрелся, правильно ли я закрыл дверь, и поспешил к своей стойке. А я, идя сзади, вычленил из кармана еще один подобный пятак и, улыбаясь от предположения, что меня снимают скрытой камерой, двинулся следом. Заметив, что я не повернул в харчевню, распорядитель подморгнул, словно подбадривая:
– Ну, что еще?
– Менять, – прошипел я, выкладывая пятак на доску.
– Да нет проблем! – Емлян на этот раз удалился в одну из своих подсобок и вернулся с небольшим мешочком, в котором прощупывались монетки. Еще и оправдывался при этом: – Можешь, конечно, и у менял поспрашивать, но вряд ли тебе кто больше даст. А уж обмануть каждый третий может.
Стараясь не рассмеяться, я с солидностью и явным признанием покивал, спрятал мешочек к остальной мелочи и согнул локти в руках. Распорядитель мне ответил тем же, но с веселым хмыканьем. Кажется, мои действия были не совсем к месту. Зато и противления явного не вызвали. Но все равно пришлось спешно ретироваться в так называемую харчевню. Только я заявился, как весьма смазливая девица лет восемнадцати выскочила из кухни с большим деревянным подносом и поставила его за назначенный для меня стол. Еще и пожелала при этом уже слышанным выражением:
– Гарлахонару!
Только теперь я уже разобрал более отчетливо: «Горлу и хлебу!» Дикая чушь, но, может, я чего не понял? При чем здесь горло и хлеб в дательном падеже? Опять‑таки в чужой монастырь можно только со своей бутылкой лезть, как говаривала моя покойная бабушка, поэтому здесь могли желать как угодно и что угодно. Хотя выяснить это недоразумение я попытался с ходу:
– Гы, гы! – При этом скорчил страдальческое выражение на лице и ладошкой пощупал собственные гланды.
Метод «ублажение матери Терезы» сработал: девушка сразу растаяла, потеряла всю свою заносчивость и неприступность и озаботилась обо мне, словно о родном брате:
– Простудился? Горло болит? Где же ты, малой, так в теплынь‑то расстарался?
На «малого» я постарался не реагировать, а вот по поводу горла показал, что пил явно холодную воду.
– Где отыскал только? – пожимала плечами кухарка. – Так, может, тебе чаю горячего вместо холодного отвара дать?
Я не только зашипел с радостным блеском в глазах, но умудрился еще и ручку поймать и поцеловать в знак благодарности. Пока мы шли к пейчере, я заметил, что даже на улицах подобные знаки внимания некоторые кавалеры оказывают своим дамам постоянно. Другой вопрос, как это трактуется между посторонними? Кажется, нормально. Девушка довольно рассмеялась, хотя и воскликнула с некоторой строгостью:
– Ах ты шалунишка! – Подхватила какой‑то морс или компот в кружке, который я бы тоже с удовольствием влил в свое пересохшее горло, и убежала на кухню.
Ладно, раз уж сиплю аки змей, значит, придется только чай пить горячий. Перетерплю. Тем более что и пища оказалась вполне сносная для чужого мира. Хотя предварительно и тщательно перелопатил деревянной ложкой какие‑то стручки, напомнившие мне по вкусу спаржу, и перемешанные с ними крючочки, по вкусу и структуре – креветочное мясо. Порадовали и круглые клубни, оказавшиеся банальным молодым картофелем, запеченным в кожуре, и два ломтя мяса, по вкусу – натуральная говядина. Большая миска с салатом из овощей, несколько кусков вполне себе белого хлеба и большая груша моего подозрения не вызвали.
Горячего чая мне девушка принесла сразу две глиняные кружки, причем еще и вазочку варенья в довесок. Поставила на стол, бесцеремонно уселась напротив и прорекламировала:
– Малина! Самая лечебная! – Название ягоды совпадало даже по интонации, как и сами ягоды, плавающие в сладком соке. Видя мое удивление, девушка рассмеялась: – Знаю, что у вас на востоке малины нет, но у нас ее полно круглый год.
Вот чертовка! Уже успела разузнать у Емляна обо мне некоторые сведения! Значит, из кухни помимо этого основного прохода наверняка есть еще один, и я не удивлюсь, если он выводит в подсобку за конторкой распорядителя пейчеры.
Набитый картофелем рот позволял мне мычать как угодно, но моя похвала все равно ей понравилась. Тем более что и поспрашивать ей тоже чего‑то было интересно, поэтому этот вопрос в ней недолго продержался:
– Слушай, тебе и в самом деле двадцать лет?
Я как можно шире расправил плечи и с достоинством кивнул. По глазам кухарки можно было прочитать, что она этому не верит, но поговорить ей все равно страшно хотелось:
– Как тебя зовут?
– Борей.
А что, вполне отличное и созвучное с моим прежним имя.
– А меня зовут Мансана. Я здесь работаю с утра до завтрака и поздним вечером после ужина.
Меня заинтересовало, чем же она занимается весь день, но выразить свой вопрос не сумел, поэтому просто почмокал от восхищения губами. Вероятно, Мансане такое одобрение понравилось, потому что она продолжила довольно словоохотливо:
– А ты мне расскажешь про ваши Пимонские горы? Ах да, горло! Ну тогда завтра или к концу рудня, когда выздоровеешь. Хорошо? Ты у нас вообще первый из тех сторон. А ты первый раз в столице? Да‑а‑а? И первый день? Так еще наверняка тут ничего не видел и не знаешь? Хи‑хи! Ни знакомых нет, ни родственников? Ай да паломник! Сам будешь по Рушатрону гулять? А кто же тебе это все будет показывать и рассказывать?
Она тараторила очень быстро, сама догадывалась о моих ответах по гримасам и глазам на все свои вопросы, а я лихорадочно пытался угнаться за смыслом частично еще непонятных слов, сообразить, как правильно отреагировать на них, и попутно обобщить получаемые сведения: «Ага! Значит, рудень и в самом деле даже не один день, раз завтра он не кончается! А сколько тогда? Неужели рудень – это три, а то и больше дней? Как бы выяснить? Но все равно, я чуть ли не миллионер по здешним меркам, а ведь распорядитель еще не видел юбилейных монет с изображением Ленина, главного революционера прошлого века! Их у меня с полтора десятка, и за них он мне свою пейчеру продаст с доплатой! Хо‑хо! Кстати, чего это она намекает про гуляния и показы?»
Действительно, задаваемые вопросы ставились довольно дружеским, скорее даже заинтересованным тоном, и мне показалось, что девушка вполне могла бы оказаться не только гидом в этом уникальном городе, но и откровенно, бесхитростно приоткрыть мне многие тайны местного уклада жизни. Даже про местные деньги я знал лишь одно: они у меня есть и лежат в мешочке. А мешочек во внутреннем кармане местной разновидности куртки. И все! И что за них и где можно купить и даже как выглядят, я до сих пор узнать не удосужился. Спрашивать Емляна? Засмеет или заподозрит невесть в чем. А вот с этой красавицей можно попутно многому подучиться.
И когда она по второму кругу спросила, кто покажет мне столицу, я весьма вовремя ткнул в нее ладонью:
– Ты!
– А‑а‑а? Хм! С чего ты взял? – заартачилась она, но я внутренним чутьем прирожденного бабника сразу почувствовал, что она просто кокетничает и «держит стойку». Да и по всем понятиям, наверняка не положено сразу вот так соглашаться на подобные предложения стать добровольным экскурсоводом.
В ответ я всеми возможными для немого способами попытался объяснить, что и для нее подобные прогулки окажутся выгодны во всех смыслах. Она потом узнает про Пимонские горы, услышит про далекое Заозерье и из первых уст вкусит басни о дальнем путешествии. Мало того, я прекрасно знал, чем легко купить любую женщину, если она не слишком боится за свою добропорядочность: приглашением походить по магазинам. А уж Мансана рядом с таким тщедушным ухажером могла, по ее мнению, ничего не опасаться. Наивная!
Так что она согласилась довольно быстро, не успел я и чай допить, как мы договорились встретиться завтра на выходе из тоннеля южной пейчеры сразу после завтрака. А чтобы окончательно привлечь ее предстоящей прогулкой по ст олице и убедить в своей солидности, взрослости и самостоятельности, я со смущенным видом достал мешочек с туземными монетами и принялся терпеливо объяснять: дескать, раз я не местный, то и цен тутошних не знаю. А ведь подарки родным купить ох как хочется! Да и себе что‑нибудь из обновок, да и спутнице и проводнику. Что значит «не надо»? Надо, надо! Обязательно пару подарков сделаю! Так вот, не облапошат ли меня местные торговцы? Хватит ли мне денег на завтра?
И напоследок раскрыл мешочек. Мой удар оказался точен и неотразим.
Мансана с горячностью прижала правую ладонь к своей левой груди, кстати весьма и весьма аппетитной, и торжественно поклялась, что в ее присутствии ни один торговец не посмеет меня обмануть даже на мелкую долю. Уж она‑то и цены все прекрасно знает, и с радостью посоветует, где самый лучший товар можно купить по самым низким ценам. Иначе с какой стати ей хвастаться своим званием коренной уроженки Рушатрона!
А я радостно улыбался и время от времени, привставая, целовал ее ручку. Поглядывая при этом как в вырез ее платья, так и на свои монеты. Причем если первое меня неожиданно разогрело до белого каления, то вид местных денег, наоборот, благоразумно расхолаживал: ничем не примечательные сероватые кругляши разного размера и довольно тонкие по толщине. Скорее всего, серебро, но почему так бестолково отделанное? Почему без тиснения или надписей? Понятно, что серебро слишком мягкий металл, но ведь при сплаве с другими монеты бы обрели нужную жесткость, красоту и, как следствие, истинную цену и долговечность.
Вопрос – для выяснения в будущем. Как и другой, не менее животрепещущий: зачем я вообще затеял этот разговор о знакомстве с городом и походу по магазинам? Ведь изначально я всеми помыслами желал завтра с утра вернуться в курган и вести интенсивнейшие поиски выхода для возвращения в дикий мир. Ведь каждый час, проведенный здесь в празднестве и безделье, приближал тот миг, когда на мою голову свалятся все три мои подруги. А допускать такое – очень и очень нежелательно. Вдруг мы и все четверо общими усилиями не отыщем путь назад?
Но какие‑то смешливые ангелы в моем сознании так и вопили, что один день ничего не решает. А для ознакомления со здешним миром другой возможности может больше и не представиться. Надо, мол, обязательно воспользоваться удачным стечением обстоятельств и прогуляться по Рушатрону с такой очаровательной проводницей. Да и скабрезные мыслишки заставляли больше думать не головой, а иным местом. Не красавица передо мной сидела, конечно, но свежее личико, блестящие глазки и соблазнительно высокая грудь то и дело заставляли меня непроизвольно облизываться и представлять новую ролевую игру с новой участницей. А уж внутренний инстинкт охотника за телесными удовольствиями мне шептал, что птичка уже засунула коготок в ловушку, а значит, вся попалась. Вон как посматривает на мешочек с серебряными кругляшами! При этом нисколько не сомневаясь, что уж за свою честь ей переживать с таким недоростком не придется.
Ну‑ну! Посмотрим, кому завтра повезет больше!
Вот с такими азартными мыслями, скорее всего обоюдными и схожими, мы и распрощались после ужина.
Вначале мне показалось, что спать я не смогу. Слишком уж плоть моя настроилась на постельные игрища. Но, вернувшись к себе в номер и аккуратно разложив содержимое своего рюкзака и карманов по полкам шкафа, явственно ощутил в себе желание как можно быстрее ополоснуться после всех сегодняшних треволнений. Поэтому надел халат, подвернул основательно рукава и, подвязав к поясу его невероятно длинные для меня полы, отправился на банные процедуры. Не могу сказать, что данное заведение слишком выделялось какой‑то роскошью или уникальными джакузи, но парная, очень напоминающая русскую, да вполне приличный душ с регулируемой температурой воды меня расслабили полностью. И в свой номер я возвращался в сонной прострации.
Так что стоило мне только завалиться на спину, как глаза мои блаженно сомкнулись, а сознание провалилось в сон.

Глава семнадцатая
Рушатрон

Давно я не спал так крепко и без единого сновидения. А так как окон здесь не было, то и утренние лучи местного светила не могли служить будильником. Люмен давно погас, я проснулся в полной темноте от странного треска и горлопанистых криков в коридоре:
– Завтрак! Завтрак!..
Вот досада! Максимально задействовав люмен на полную мощность, я бодро вскочил с кровати. Глядя на часы и лихорадочно одеваясь, я укорял себя нехорошими словами за бесцельно прожитый, как мне казалось сейчас, день накануне. Время захода светила запомнил лишь приблизительно, продолжительность суток неизвестна, когда наступил рассвет и наступил ли – не имею никакого понятия. Существуют ли в этом мире часы и как ими пользуются – тоже не знал. Нет, так безалаберно проводить время нельзя. Да и с этой девицей желательно сегодня по городу не шататься! Как бы так поделикатнее от нее избавиться?
Но последняя мысль испарилась, когда я увидел Мансану в харчевне пейчеры. Похоже, девушка принарядилась в нечто отличительное, как для будней: сложное составное одеяние из туники, второй юбки, нечто вроде блузочки, широкого пояса и вполне таких симпатичных бус на шее. Под розовый цвет бус гармонировали такого же цвета сандалии. И все это довольно ярко, свежо, хотя и в одном тоне. Да и прическа теперь на ней красовалась совсем иная. Хм! А девчонка‑то со вкусом! Сразу превратилась в симпатичную и обворожительную куколку.
Так что моя совесть тут же пошла на сговор с силой воли, и они, решительно отпихнув с дороги ответственность, договорились все делать попутно: и наблюдения вести, и мир здешний изучать, и один раз в жизни сделать попытку позаигрывать с девушкой. Прежде мне о таком даже мыслить подруги запрещали. Правда, при воспоминании о близняшках и особенно о Машке в моей душе зашевелились какие‑то червячки сомнения и странного раскаяния, но бравый пионер, космонавт и проходимец… ой, вернее, первопроходец решительно отверг в своих размышлениях любую нерешительность. Раз уж вживаться в местную среду, то делать это широко, красиво и с уверенностью в дне сегодняшнем. Про завтра – завтра и посмотрим.
А курган… Да куда он, спрашивается, со своего места денется? Небось тысячу лет стоял, значит, и еще день простоит.
Людей в харчевне было мало, видимо, я появился здесь одним из последних. Зато поднос с завтраком уже появился на столе раньше, чем я туда добрался. У них тут что, и видеокамеры в коридоре стоят?
Мансана мне тоже обрадовалась. Видимо, бедняжка до конца сомневалась в том, что мы и в самом деле пойдем гулять по городу. Как только я уселся, пожелала мне «горлу и хлебу» и сразу перешла к делу:
– Как твое горло?
Мои жесты означали, что здоровье идет на поправку.
– Значит, варенье с чаем помогло, вечером опять повторим. Погодка замечательная: и не жарко, и дождя не предвидится.
– О‑о‑о! – восторженно промычал я, показывая выставленный вверх большой палец.
Кажется, такая жестикуляция тут была в диковинку, но все легко, бесхитростно списывалось на мое происхождение.
– И что это обозначает? Хорошо? Ага: очень хорошо? Я так и догадалась. А у нас показывают по‑другому. Вот так и вот так.
Сложенными вместе указательным и средним пальчиками правой руки она изящно, в волнистом касании провела по подбородку, а потом точно так же по лбу. Обворожительно у нее это получилось и для меня весьма оригинально, и я, не сдержавшись, уже выставил вверх сразу два своих пальца. А после этого провел ладонями сверху вниз, указывая на девичью фигурку, и зацокал языком от восхищения. Такой способ проявления эмоций существовал и здесь, потому что Мансана мило зарделась и рассмеялась звонким смехом:
– Да ты и в одежде разбираешься!
Понятно, что ей было приятно такое внимание.
Пока она ловко собирала с соседних столов подносы и убирала посуду, я быстро оприходовал три внушительных по всем нормам блинчика с начинкой из творога, запил это стаканом весьма недурственной сметаны и утолил жажду кружкой заваренного на травах чая.
– Жди меня на выходе! – Поднос был выхвачен у меня из‑под рук словно порывом ветра.
В свой номер я таки вернулся, где с некоторыми колебаниями положил в карман маленькую шоколадку, выложил почти все принесенные с Земли монеты и спрятал на дно рюкзака весьма неудобную для длительных прогулок кобуру с газовым пистолетом. В душе жила уверенность, что в этом уникальном городе‑мегаполисе мне огнестрельное оружие не понадобится. Скорее всего, даже в любом случае его применять чревато осложнениями в первую очередь для меня. В столпотворениях народа мои выстрелы пропадут втуне, вернее, пострадают от них посторонние, а заколоть меня кинжалом или рубануть мечом может любой встречный‑поперечный. Да и не опробован еще пистолет. Мало ли как он себя поведет в этом мире.
День и в самом деле получился насыщенный, интересный и невероятно познавательный во всех отношениях. Наверное, мне дико повезло, что удалось и такую проводницу найти, и так удачно сказаться неполноценным в плане физического совершенства. Мансана все‑таки относилась ко мне поначалу как к ребенку, потом – как к остановившемуся в своем развитии юноше, и только к концу дня она сама для себя незаметно стала обращаться со мной как с равным. Точно так же и менялось мое обращение к ней голосом: если с утра я позволял себе лишь мычания или хмыканья, то к вечеру уже выдавал целые фразы и довольно цветистые выражения. А мой жуткий акцент или неправильность произношения списывались на якобы продолжавшее болеть горло или дикость происхождения.
Когда мы вышли на улицу, солнце поднялось уже достаточно, чтобы с уверенностью утверждать дневное время суток. Так что я старался запоминать все точки отсчета и фиксировать время, незаметно поглядывая на наручные часы. Первой целью нашего маршрута Мансана выбрала порт, и мы двинулись туда по уходящим вниз, порой довольно круто, улицам и одному широкому проспекту.
– Там с утра очень красиво! – убеждала она меня, держа за руку и с ходу врубаясь в оживленную толпу пешеходов. – Тем более тут не так уж и далеко. Даже конкой пользоваться не придется.
И через некоторое время я вполне смирился с тем фактом, что девушка держала меня за руку, как ребенка. Меня толкали со всех сторон, я путался в собственных ногах, а глаза сами, непроизвольно от сознания, впивались то в дом, украшенный колоннами, то в скверик со статуями, изображающими играющих и полностью обнаженных молодых женщин, то в выступающие над главными порталами огромные головы диких зверей, хищников и довольно часто химеричных, неизвестных мне животных.
Стоило только ткнуть в интересовавшее меня пальцем, как моя спутница тут же выдавала комментарии:
– Так ведь это символ каждого рода. Разве у вас не так? А у нас каждый над своим домом или любым зданием размещает или такую голову, или более тонкий барельеф. Заметил на южной пейчере голову барса?
– Нет, – смутился я.
– И куда ты смотрел? И я, и Емлян – из рода Барсов.
Мой палец уже указывал на солидное, но мрачное здание за толстенной и высокой металлической решеткой.
– Здание военного ведомства. А это здание – торговый центр этого района. Но там сейчас уйма народу, и цены выше среднего. О! Это работы знаменитой художницы‑скульптора Вейналии. А это площадь Трех Фонтанов, здесь чаще всего назначают встречи влюбленные.
В какой‑то момент Мансане, правда, надоело отвечать без остановки, и она не удержалась от шпильки:
– Как ты вообще к Сияющему кургану добирался? С закрытыми глазами?
Мне и здесь удалось выкрутиться, показав рукой на внушительный дилижанс, перевозящий людей.
– Ха! Тогда все понятно, оттуда ничего не увидишь, и никто тебе ничего не расскажет! – зафыркала девушка. – Только и дерут с провинциалов втридорога. Сколько ты заплатил?
Радуясь льющемуся в меня потоку информации, я беззаботно отмахнулся от такого вопроса, показывая и широту души и намекая на присущую мне щедрость. Да и разговор быстро перевел на другое, указывая на два потока горожан, струящихся навстречу друг другу в некоем подобии опускающейся под землю улицы. Арка над этим спуском смотрелась несколько странно: три колеса, похожие на поездные, расположенные друг за другом на единой дуге.
– Так ведь это же конка! – Мансана прищурилась. – Конечно, я понимаю, что на востоке они только в крупных городах, но с каких ты тогда гор спустился?
Пришлось вставать на цыпочки и поднимать обе руки вверх, чтобы показать, насколько «с самых, самых!..».
– Так ты и на конке никогда не катался? И не видел даже? Ну ты!.. – Она похихикала и пояснила как для карапуза: – Днем на подземной конке перевозят людей, а ночью все остальное для нужд города.
Сквернословить я не любил, но некое вульгарное слово таки сорвалось с моих уст: так здесь что, еще и метро существует?! Вернее, подземный трамвай, запряженный лошадьми?!
Желая это уточнить, я указал на вход и изобразил ржание.
– Да ты что, Борей?! – опять рассмеялась моя проводница. – Это в глубокой древности вагоны таскали несчастные коняги, поэтому и осталось старое название. Представляю, какие тогда были запахи! Хорошо, что сила шуйвов намного лучше справляется.
Кто такие шуйвы и как выглядит их сила – я даже нафантазировать не мог. Но прочувствовал свою верную реакцию правильно: с одобрением покивал головой. Да и вообще я массы слов не понимал, объяснения тоже не все до меня доходили, и я долгое время смотрелся как последний дебил из папуасского племени, неожиданно заброшенный в центр индустриального мегаполиса. А в один из случаев вообще чуть не прокололся, практически притормозив лишь на краю тотального провала.
В тот момент мой раскрасневшийся гид описывала скульптурную композицию прямо на центральной столичной набережной:
– Эти легендарные рыцари идут по телам зроаков и рубят мечами им головы. Как им тяжело пришлось сражаться!..
Мое удивленно‑восторженное хмыканье вдруг заставило Мансану застыть на месте:
– Не поняла, ты знаком с этой легендой о зроаках?
Удивление ее оказалось настолько сильным, смешанным с очумелостью, что я догадался – данную легенду люди получают здесь вместе с молоком матери. Поэтому демонстративно кивнул, мило улыбнулся и смущенно пробулькал:
– Ты так красиво рассказываешь!.. Приятно послушать твой голос!..
Ну вот, и из щекотливого положения выпутался, и польстить сумел – специально не придумаешь. Мансана даже порозовела от удовольствия и с упоением продолжила рассказывать:
– Каждый первый день гираувны здесь собираются люди и приносят к ногам легендарных героев горы цветов. А вон там, видишь, справа от набережной? «Перун» – флагман имперского флота! Правда, дух захватывает? Хочешь, подойдем ближе?
Да уж! Мне много чего хотелось сделать. Схватить камеру и заснять не виданный еще мною никогда в жизни корабль. Хотелось облазить его от носа до кормы, от киля до клотика и ощупать все собственными руками. Причем было заметно издали, что и гражданских посетителей, а скорее всего, банальных туристов на него пускают. Хотелось просто присесть и классифицировать в голове полученную информацию. Гираувна у меня уже начинала смешиваться с кречами, те – путаться со зроаками. И все вместе сжиматься под прессом сил шуйвов. Не говоря уже про конку, «Перуна» и остальную массу рухнувших на мою голову терминов, названий и необъяснимых совпадений. Да и кушать вдруг захотелось невероятно.
А ведь мы только до порта добрались и вышли на набережную! Сколько дней понадобится для осмотра всего города? А для изучения Сияющего кургана? Ха! А ведь изучать мне с завтрашнего дня придется в обратном порядке: вначале курган, а уж потом…
Кажется, приоткрылась тайна моего проснувшегося аппетита: перед нами стояло несколько летних навесов, под которыми жарили ароматные и поблескивающие маслом блины. Тут же заворачивали в них нарезанное мясо, фарш, грибы и прочие ингредиенты по выбору покупателя, заливали это густым соусом и вручали в руку страждущего от голода человека. Никаких столиков не было, салфеток тоже, но зато рядом имелся маленький фонтан с вытекающими из чаши на четыре стороны ручьями, где можно было сразу помыть и руки, и лицо ополоснуть. Для покупки блинов Мансана использовала самую мелкую серебрушку, да еще и горсть медной мелочи нам досталась на сдачу. А блины оказались не только вкуснейшими, но и здоровенными, раза в два бóльшими, чем на завтрак подавали в харчевне, так что я почувствовал себя отожравшимся.
К сожалению, посидеть и малость передохнуть никак не получалось. Наверняка осознавая нереальность экскурсии «все за один день», девушка тем не менее настойчиво тянула меня по набережной.
И когда несколько военных кораблей осталось у меня за спиной, я взмолился:
– Устал! – Да и притворяться сильно не приходилось. – Вон смотри, сколько на той улице торговых лавок, пошли?
– Ведь обещала, что со мной не пропадешь! – восклицала моя воодушевленная блинами проводница. – Здесь самые страшные цены. Вот когда зайдем за стену, тогда оценишь разницу.
Оценить разницу я не мог изначально, потому что в дорогие магазины мы так и не заглянули. Зато я вполне здраво оценил расстояние до виднеющейся отсюда стены. Если я пройду этот путь туда, то уже обратно точно живым не доберусь. Поэтому я стал соображать, как воспользоваться благами современной цивилизации, и вскоре заметил бесчисленное множество курсирующих по воде лодчонок, парусников и катамаранов. Где гребли веслами, где использовали весьма свежий ветерок, дующий с реки, но очень многие явно занимались извозом и наперегонки устремлялись к горожанам, поднимающим руку и кричащим нечто созвучное слову «Пло‑от!».
Может, здесь не соображали, что правильнее кричать «Такси!»?
Я раскошелился на лодчонку с целым парусом, тем более что на полдня аренда водного извозчика мне обошлась всего лишь в половину той самой сдачи с блинов. Но зато как быстро и лихо мы добрались до стены! Да и Мансана к тому времени уже перестала сюсюкать со мной как с маленьким, явно оценив взрослый поступок.
А уж когда мы сделали покупки не только мне в виде новых рубах, сюртука, брюк и прочей всякой мелочи, которая влезла в две большие сумки, я еще две средние серебрушки потратил на своего гида. Это надо было видеть, как она обрадовалась! И в результате тоже себе почти полную тряпичную сумку барахла накупила.
Когда мы возвращались под парусом в порт, девушка уже даже своими некоторыми личными секретами со мной делилась. А я и дальше продолжал удивлять.
– Сумки… тяжело, – вздыхал я. – В порту найдем помощника?
– Запросто! Знаю там одну группу носильщиков, солидные мужики, любой из них быстро донесет до пейчеры. Только они порядочно за работу берут.
Я презрительно скривился и с готовностью вытащил на ладони кучу мелочи, которую нам надавали в магазинах. Мансана посмотрела на меня с некоторым сочувствием, но нужные кругляши отобрала быстро своими проворными пальчиками. При этом еще и ворчала игриво:
– Неужели все горцы у вас такие богатые?
– Ага, ага, – кивал я в ответ с улыбкой. – И дикие, дикие.

Глава восемнадцатая
Сияющий курган

Уже на подходе к южной пейчере Мансана кивнула головой на одно из зданий:
– Вот здесь моя семья живет. – Зная, что я до сих пор говорю очень мало, она сама предложила сразу несколько вариантов: – Как пообедаешь, выходи к улице, я буду тебя ждать. Пойдем смотреть замки Тюйлюнов, там самые лучшие музеи. Или хочешь, подадимся в крепость Медовых Ос?
В ответ я показал на курган и местным знаком изобразил, что там очень здорово.
– Ты ведь там вчера был? Ах да! Тебе ведь никто ничего не рассказал! Да я с радостью! Мне там каждый поворот и зал знаком, с детства гуляем, и всегда жалела, что внутри шуметь сильно нельзя и в прятки играть.
Она с некоторым сомнением, косясь в мою сторону, взяла свою сумку у носильщика и, только когда я ответил ей улыбкой, вприпрыжку помчалась с обновками домой. Что‑то я слишком радовался, глядя ей вслед. К чему бы это?
А ведь вдобавок предчувствие какое‑то нехорошее на дне души ворочается. О ком? О чем? Откуда гром грянет?
Фантазии стали прокручивать наиболее негативные варианты развития событий, и самое неприятное тут же всплыло перед глазами: сейчас на входе меня Емлян возьмет в штыки, обвинит как пособника фальшивомонетчиков и потребует свои серебряки обратно. Уф! Даже вспотел от такой картины. Словно сам сумки волок.
Заглядывал в приемное помещение с некоторой опаской, хоть и старался это скрыть за деловой озабоченностью. Засады на меня не было, а стоявшая за стойкой незнакомая женщина только равнодушно прошлась по мне взглядом. То ли знала в лицо, то ли здесь чужим не принято без толку ошиваться. Место охранника вообще пустовало, хотя и после завтрака я его не заметил. Неужели тут только к вечеру режим безопасности усиливают? И по какому поводу? Неужели все дело в каких‑то загадочных кречах? Или, правильнее, кречиках? Может, вообще речь о крячках ведется? Вот бы еще хоть что‑то про этих ворон выведать.
Уже возле своего номера я решил обратиться с этим вопросом к молчаливому носильщику. Тот ведь про меня все равно ничего не знает, пусть думает что хочет о моем странном произношении.
– Что там этой ночью с кречами было? – спросил я несколько иносказательно. Ну а чтобы мужик словоохотливее стал, я ему еще три медяшки на чай дал.
Помогло:
– Да этой ночью вообще тишь да спокойствие. Только, говорят, на восточной заставе парочку этой гнуси подстрелили.
– Хм! Это хорошо.
Носильщик, видимо, догадался, к чему я все веду. Потому как на мой росточек посматривал с участием, но раскусил, что я и не мальчик:
– Да ты, паря, не робей, в столице в последнее время кречи вообще боятся появляться. Бьют их с каждой крыши как куропаток бешеных. Так что можешь и вечером гулять спокойно.
На том и распрощались, а я, заволакивая сумки к себе в комнату, думал: скорее всего, речь идет о птичках, может, и крупных, которые клюют маленьких деток и заражают их птичьим гриппом. Хотя я и про куропаток не знал, что они бешенство распространяют. Век живи – век учись. А уж в новом мире…
Переодеваться в обновки я полностью не стал. А вот рубашку сменил, моя уже и под мышками натерла, и явно не отличалась свежестью. Да и полусапожки местные напялил, до того они мне своей оригинальностью и несколькими металлическими вставками с тремя щитами понравились. У нас на Земле в таких «постолах» на танцах появиться – самое то! Чуть подумав, сюртук все‑таки взял: слишком уж много там всякой мелочи у меня по карманам хранилось. Ну, шоколадку тоже проверил: авось да пригодится.
На обеде вообще кормили как на убой. При всей своей прожорливости мне удалось осилить только лишь чуть более половины выставленной на столе пищи. Отдуваясь, вылезая из‑за стола, я припомнил свой первый подслушанный в этом мире разговор и поразился: если в пейчерах считается кормежка и проживание скромным, то как и чем закармливают постояльцев в гостиницах, соответствующих уровню в пять звездочек?
С подобной разницей высшего сервиса я в жизни никогда не сталкивался. Но фантазии сразу услужливо нарисовали трио соблазнительных, жутко сексапильных и невероятно ласковых кухарок, закатывающих столик с блюдами в номер и плотно закрывающих дверь номера на ключ изнутри. Только кого это они мне так напомнили?
И с чего бы это мне вообще такие постельные грезы навеялись? Странно.
Мансана меня уже ждала, причем и гардероб сменить успела, и прическу. На ней теперь красовалось несколько иное одеяние, военизированного, что ли, типа. И завершала его подвешенная к поясу шпага. Понятно, что я не поленился закатить глаза от восторга, зацокать языком и прошептать несколько словечек:
– Красава, красава… – И когда мой гид стала лучиться самодовольством, с удивленным мычанием потрогал эфес шпаги: – Ммм?
– Да ты и в самом деле дикий! – возмутилась девушка. – Ведь в пантеон всегда принято взрослым ходить с оружием. Знал? Так чего удивляешься? Не знаешь, почему так принято? А‑а, у вас все говорят по‑разному? Странно, история вроде одна. Ладно, слушай.
Мои уши и так двигались, как пеленгаторы. Да и история оказалась довольно интересной. Исстари, со времен образования Рушатрона, в курган приходили, наоборот, без оружия. А вот триста шестьдесят лет назад случилось невероятное: прошла только первая треть дня, как из коридоров лабиринта стали один за одним появляться зроаки. Их было мало, и появлялись они поодиночке, но люди‑то были безоружны, а в те времена охрана еще не имела своих охранных жезлов. Зато зроаки, облаченные в броню и вооруженные до зубов, проложили кровавую дорогу до самого выхода, захватили его и удерживали до тех пор, пока их внутри кургана не скопилось несколько сотен. После чего они начали зачистку всего комплекса переходов, тоннелей и залов. Рвущиеся на прорыв рыцари не смогли до вечера преодолеть баррикаду на входе, и поэтому все пришедшие в тот день посетители пали страшной, кровавой смертью.
Мало того, количество зроаков росло внутри кургана постоянно, и, когда наступила ночь, они даже сделали первую попытку прорваться в город крупным отрядом. Отряд уничтожили лишь к полуночи и только потом сообразили, что на площадь из зроаков больше никто не стремится, а охраняющие баррикаду ведут себя словно потерявшие разум.
То есть на них всех пало наказание Сияющего кургана, и все агрессоры потеряли память, превратились в не соображающих младенцев. Не дожидаясь рассвета, рыцари Рушатрона бросились на штурм и в течение одного часа безжалостно уничтожили всех врагов. Их там оказалось к тому времени более чем три тысячи. Нескольких даже пленили и потом, когда к тем вернулась память, долго и пристрастно допрашивали всеми доступными способами. Ибо только так и смогли прояснить основы вторжения. Только и узнали: тогдашний император Гадуни отыскал какой‑то способ проникновения в курган прямо из своего государства. Но тайну перехода не захотел открывать даже своим лучшим, элитным воинам. Каждому надевали на голову плотный мешок, император лично проводил воина куда‑то, подталкивал в спину и снимал мешок с головы. В тот же момент тот оказывался в Сияющем кургане и бежал в бой. Как это ни странно, но среди зачумленных потерей памяти впоследствии оказался и сам правитель империи Гадуни в ничем не отличающейся воинской экипировке. Его зарубили вместе с остальной массой зроаков, и поэтому тайна проникновения в курган умерла вместе с ним.
Тот день доныне отмечается как День памяти Невинных, и с тех пор любой посетитель старается идти в лабиринты кургана только с оружием. Вот такую грустную, но жутко волнительную и таинственную историю мне поведала Мансана по пути к кургану и в самом начале продвижения в его внутренностях.
Мне‑то сразу стало понятно, что из империи зроаков имеется непосредственный переход в одно из мест кургана, и тогдашний император этим воспользовался. Пока я еще не понимал конкретно, кто такие эти зроаки, но наверняка самые злейшие и кровные враги местного населения. Становилось понятно, что агрессоры не знали про опасность потери памяти или слишком понадеялись на свои силы, вот их Грибники или, может, силы самого кургана и превратили в дебилов. Но сам факт и величина этой силы меня напугали тоже основательно: более трех тысяч элитных воинов никак не смогли ей противостоять. Так что правильно я не рискнул оставаться на ночевку в этом месте.
Теперь следует как можно скорее просчитать местные сутки, перевести это на время Земли и вычислить, в какой момент сюда ввалятся мои три обеспокоенные подруги. Будет настоящей трагедией, если они умудрятся это сделать ночью.
Конечно, я до того времени и сам постараюсь вернуться в родную Лаповку, но фиг его знает, как оно на самом деле все сложится.
Пока же я с максимальной интенсивностью, а порой включая и диктофон, когда словоохотливая Мансана сыпала цифрами, упоминала года или оперировала мерами длины и веса, старался не подавиться сыплющейся на меня информацией. Оказывается, каждое удивительное панно на сводчатых потолках и в самом деле считалось некоем подобием карты. Причем на некоторых из них со стопроцентной уверенностью просматривались соседние страны, государства и империи. В том числе и империя Гадуни, со злейшими врагами всего живого зроаками. А цветовые сполохи, носящиеся по камням, давали информацию о численности населения, расположенных в недрах полезных ископаемых и наибольшей концентрации населения в определенных местах. То есть сосредоточивающуюся на границе армию агрессоров здесь могли бы заметить легко и вовремя поднять должную тревогу.
Елки‑палки! Очередные чудеса, на которые я взирал с отвисшей челюстью! Здесь уже не просто электричеством пахло, а настолько величественным и непонятным колдовством, что у меня от трепетного восторга по спине мурашки пробегали. Хотелось не сходя с места засыпать вопросами о сути, структуре и вариантности местных чудес, но я прекрасно понимал: и так все идет – лучше не придумаешь. К тому времени я уже понял, что если ты не похож на зроака, то тебя никто и трогать особо не станет. Хотя наверняка и тут борьба со шпионами велась на должном уровне. Все‑таки не со всеми дальними соседями местная империя Моррейди находилась в дружественных, доверительных отношениях. Но моя мелкая сущность, удачное заблуждение по поводу происхождения с каких‑то там гор наверняка сразу исключали меня из потенциального круга подозреваемых. А так как язык во всем здешнем мире был един, то и мою косноязычность могли легко списать на болезнь, дикость или просто на физическое несовершенство. О едином языке я понял со слов Мансаны, когда она показывала на очередное панно:
– Это Шартика, царство мертвых ешкунов. Там теперь никто не живет, и любой туда забредающий быстро умирает. Ни птиц там нет, ни животных. Говорят, их уничтожили шуйвы, а земли прокляли за то, что ешкуны пытались говорить на ином языке, отличном от всемирного.
То, что все государства здесь именовались только царствами, империями или княжествами, я уже понял. Зато после этого пояснения догадался о всеобщем языке и о том, что шуйвы – это некое подобие богов. Раз они могут уничтожать, проклинать и двигать вагоны местного метро своей необычной силой, то не иначе как имеют божественную силу. Хо тя… может, это речь идет все о тех же Грибниках? Или вообще о каких‑то космических пришельцах с невероятно продвинутыми техническими инновациями? Тоже сбрасывать со счетов такой вариант не следует.
Тем более количество вариантов возросло, когда девушка снизошла еще до одного пояснения. Перед тем я несколько раз тыкал рукой в мелькающие панно над головой, и она просто отмахивалась одним неясным для меня словом: «Неведь!» Но когда я понял что «Неведей» здесь подавляющее большинство, стал настаивать на ответе, и она пояснила:
– Никто не знает, где эти страны находятся, хотя хранители и поговаривают, что это не страны, а иные миры. Но это только догадки некоторых, самых старых.
Мне вспомнился мой вчерашний благодетель, приведший меня в южную пейчеру, и пришла в голову идея поинтересоваться:
– А как становятся хранителями?
– Никто не уверен и говорят разное, но, мне кажется, тут тоже шуйвы виноваты. Потому что у любого посетителя в голове вдруг может раздаться тихий голос и предложить: «Хочешь охранять Сияющий курган?» После чего надо пройти в зал Трех Щитов и положить ладони на лобный камень. – Заметив, как я стал оглядываться недоуменно по сторонам, она догадалась: – Ты вчера не был в этом зале? Могла бы и сама догадаться. Пошли!
И вскоре мы уже стояли возле главной сокровищницы кургана. Если описать несколькими словами, то основной монумент состоял из трехгранной стелы, упирающейся в свод, на каждой из граней которой находилось три высоченных щита метров по шесть каждый. Причем металл весьма напоминал нержавейку, а камень основания несколько выступал в стороны и назывался лобным. По кругу зала располагались ступеньки, на которых в пять рядов могли сидеть паломники, любоваться, разговаривать и в том числе закусывать. Мы тоже направились к свободному месту, а Мансана с удивительной работоспособностью продолжала давать мне объяснения и отвечать на мои вопросительные ужимки:
– Конечно, хранителем стать предлагают только самым лучшим, честным и бесстрашным. Да и то чаще не в самое первое посещение. У кого раздается голос в голове, подходит к лобному камню, возлагает руки, и тот начинает светиться. И музыка торжественная начинает играть. Вот тут большинство и ждут таких случаев, хотят посмотреть на мерцания и послушать музыку. Мне тоже два раза посчастливилось ее слышать. До сих пор вздрагиваю от восторга. Мне? Хранительницей? Нет, женщинам вообще не предлагают. Отказаться? Запросто, таких случаев тоже очень много, особенно когда человек издалека и у него там остались семья, хозяйство или прочие интересы. Даже после прослушивания музыки многие уходят, не соглашаясь. Правда, со временем они опять возвращаются и имеют право в любое время прикоснуться к лобному камню и послушать музыку. Таких людей, как правило, потом назначают на высокие должности, приглашают в императорскую гвардию и предлагают любую работу в государственных органах. Потому что они самые честные, храбрые и справедливые.
– Во как! – удалось мне высказать свое удивление, когда повисла короткая пауза в монологе.
– Хотя имеются случаи, когда новые хранители и семьи в столицу перевозят. Ведь живут они в специально для них предоставляемых квартирах, которые их семья должна освободить после смерти хранителя или его ухода на отдых по старости.
– А если некуда семье податься?
– Выделяют пару комнат в новых зданиях на окраине Рушатрона.
– Ага. А мне или тебе дотронуться можно?
– Даже не пробуй! – рассердилась моя проводница. – Засмеют – раз, и не получится – два! Лобный камень к себе подпускает только услышавших голос. Даже ни один зроак не смог повредить монумент или приблизиться к камню триста шестьдесят лет назад. Да чего там, они вообще ни единого повреждения кургану не нанесли.
– Может, не успели?
– Ха! Не смогли!
Бутербродов мы с собой не взяли, да мне и кушать‑то не хотелось после переедания во время обеда. Но девушку многочасовая экскурсия несколько утомила, и она явно проголодалась. Заметно было, как она проглотила подступившую слюну, глядя на подкрепляющееся рядом с нами семейство. И я вовремя вспомнил о шоколадке:
– Вот, попробуй восточное лакомство.
Я снял обертку из вощеной бумаги, оставив ее под пальцами, и протянул угощение. С некоторым недоверием девушка покрутила угощение в руках, принюхалась и откусила вначале только маленький кусочек. Потом – гораздо больший, и вскоре ее личико заискрилось удовольствием.
– Как вкусно! Что это такое? Я никогда такого не пробовала. Как называется? – зачастила она вопросами.
Но я в своей манере великого актера из погорелого театра лишь таинственно улыбался, а всеми остальными жестами и шипениями пояснил, что вскоре моя проводница получит еще больший подарок. Он у меня и в самом деле был, тем более большой, с начинкой из лесных орехов и изюма. Для себя берег, потому как сам обожал! Но ведь надо же как‑то дополнительно вознаградить моего очаровательного экскурсовода по новому миру? За все те новости, сведения и информацию, которые она предоставила за сегодняшний день, мне для нее и… хм, камеру и пистолет я ей, конечно, не отдам! И монеток с дедушкой Лениным раздаривать не захотелось, жаба задавила. А вот шоколадки – не жалко! Пусть шоколадка даже очень большая и очень даже предпоследняя.
Мансана слопала шоколадку с восторгом и аппетитом, даже пальчики не постеснялась облизать. А мне тоже вдруг настолько захотелось подставиться самому вместо этих пальчиков, что я и на стелу со щитами перестал смотреть. Мое пристальное внимание несколько смутило красавицу, и она решила завершать экскурсию:
– Ладно, пора нам выходить. И ночь скоро, и мне на ужин надо поспеть с помощью.
– Да‑да, идем, конечно.
Но уже по дороге к нашей пейчере я еще раз, и более настойчиво, сумел довести свою мысль про очередное, еще более роскошное угощение. Кажется, девушка поняла, что обещанная шоколадка – нечто вообще потрясающее, и радовалась заранее как маленький ребенок. То есть в момент расставания возле харчевни мы уже даже несколько поменялись ролями: теперь я рядом с ней выглядел как умудренный жизнью и приключениями взрослый мужчина, а она – маленькой и смешливой девочкой. И даже без всякого стеснения или жеманства разрешила поцеловать ей не только пальчики, но и в щечку чмокнуть несколько раз.
Элитный воин, которого я видел вчера, уже опять располагался на своем рабочем месте, хотя Емляна так и продолжала замещать все та же женщина. Но мне вроде и не хотелось с ним общаться лишний раз, поэтому я сразу помчался в свой номер и за оставшееся до ужина время успел проверить записи на диктофоне, ревизовать свои вещи, сбегать в бани и быстро ополоснуться, а вернувшись – выложить на столе огромную шоколадку в вощеной бумаге. Даже пожалел немного, что приходится снять красочную обертку и золотистую фольгу. Но слишком они отдавали чужой и незнакомой здесь цивилизацией. Не подобает так снисходительно, преждевременно сбрасывать удачную маскировку под восточного дикаря. Или горца?
Кстати! Следовало немедленно узнать хоть что‑то и о Пимонских горах, и о самом востоке в целом, и про таинственное Заозерье. Достаточно двух‑трех правильных, а еще страшнее – настойчивых вопросов, и вся моя построенная на ужимках и тупом мычании легенда рухнет, словно карточный домик под ударом кувалды.
Хм! Много еще чего следовало сделать немедленно.
В том числе и определить длину местных суток. По этой причине я проглотил свой ужин со скоростью прожорливого таракана и шепнул Мансане, что буду ждать ее в нашем обычном месте на выходе из пейчеры. Там я устроился поудобнее и некоторое время присматривался, прислушивался и следил за временем. И уже в момент захода местного светила появилась моя проводница:
– О, Светочь еще не село. Ну еще бы, день продолжает увеличиваться.
Вот как все просто. И солнышко здешнее имеет вполне созвучное по моим понятиям название, и про время года можно догадаться: конец весны или начало лета. Но я еще не видел здешнего ночного неба, поэтому решил немного прогуляться по улице и полюбоваться на звезды. Прошлись чуток, полюбовались. А вот луны так и не увидел. Ни одной. Может, они сейчас не просматриваются? Или новолуние скоро? Если они, конечно, тут вообще имеются.
– Мне так нравится, – щебетала девушка, – порой просто лежать и рассматривать звезды! Взгляд так и тонет в них, и кажется, что им нет ни конца ни края… – Мои жесты можно было трактовать как угодно в темноте, но, похоже, они осознавались правильно. – Я тоже слышала, что в горах звезды вообще руками потрогать можно.
Мало того, оказалось, что моя гид еще и несколько созвездий знает, и даже некое подобие нашей Полярной звезды показала. Только здесь она ориентирована на юг и называлась Световодной.
На нас никто не обращал внимания: идут себе люди да идут. И что с того, что парень девушке и до плеча головой чуть достает? Нет, мне этот сказочный мир однозначно начинал нравиться все больше и больше. У нас бы уже свистели и ржали вслед, а здесь даже насмешливых взглядов в нашу сторону не заметил. Хотя, может, они меня принимают за младшего братишку этой симпатяшки? Все равно – неплохо, у нас бы, и такими знаниями обладая, засмеяли.
В тоннель пейчеры мы вошли после того, как с какой‑то крыши послышался недовольный крик:
– Ну и чего ты там внизу ребенка выгуливаешь?
Мансана захихикала:
– Они сверху не различают твоей взрослости. Но все равно лучше по улицам тебе не прогуливаться. Кречи…
Пока я ждал продолжения ее фразы, она остановилась, видимо и так убежденная, что про летающих ворон я и сам все знаю.
– Ну, я пошла?..
– Не‑е! – Я решительно схватил ее ладошку и потащил за собой. – Подарок! Я же обещал!
Если бы подобное сделал мужчина или нормальный по росту парень ее лет, Мансана наверняка бы вырвала руку, может, вообще бы не пошла. А так она только хихикнула и обрадовалась:
– Даже не представляю, что может быть еще что‑то вкуснее.
Емлян из рода Барсов уже находился на своем месте за стойкой и даже согнул руки в локтях в знак приветствия. А когда я подошел ближе, то заметил сидящего у него за столом моего вчерашнего доброжелателя. Там же стояли две глиняные фляги, емкостью около литра каждая, пара стаканов да несколько тарелок с легкой закуской. Вот, теперь мои догадки подтвердились: лейзуенами оказались банальные бутылки со спиртным. Скорее всего, вином, потому как в стаканах я ничего рассмотреть не успел. Но ни гость, ни сам распорядитель на меня внимания больше не обращали, вернувшись к своему какому‑то разговору. Не обратил родственник внимания и на кухарку из своего рода Барсов. Как и на то, что я ее веду за руку. Так, только взглядом скользнул. А ведь я как раз этого момента почему‑то больше всего побаивался.
Так мы прошли в коридор, а потом и в мой номер. Как только вошли, я указал на стол и с самой максимальной торжественностью, возможной для моего якобы травмированного болезнью голоса, пригласил:
– Угощайся! Это тебе!
Сам присел на кровать и приготовился рассматривать предстоящую апробацию. Свет люмена так и остался гореть всего в треть силы, но пока этого хватало. Мансана присела за стол, подтянула к себе неведомый для нее предмет и развернула бумажку.
– Ого! Это уже совсем другое! – Затем довольно смело откусила большой кусок и, пережевывая его, стала рассматривать место укуса: – Хм! Да здесь и орехи, и фрукты, и еще что‑то. А вкусно‑то как!
Мои кивания головой и счастливая улыбка породили новые вопросы с ее стороны:
– Ну и как это называется?
Какая разница, как назвать, тем более что я все равно не знаю названий местных аналогичных сладостей. Поэтому сказал по слогам правду:
– Шо‑ко‑лад!
– Как и где делают этот шоколад?
Понятно, что рассказывать об огромной шоколадной фабрике имени Клары Цеткин смысла не было, лучше соврать, поэтому я тихонечко прошептал:
– Это наш семейный секрет.
– Расскажи о своей семье, – сразу же попросила Мансана.
Только этого мне не хватало! Пришлось пантомимой и жестами изображать, что родственников‑то я люблю, да и они меня. Но они все во‑о‑от такие (руки вверх, пальчиками потянулись), а я вот такусенький… Мол, с этого и все конфликты жизненные, профессиональные и в том числе и любовные. Не знаю, как мне скорбным вздохом и прикладыванием руки к сердцу удалось обозначить любовные страдания, но, кажется, получилось. (Ура художественной самодеятельности, спектаклям на чердаке и ролевым играм на сеновале!) Потому что девушка вначале недоуменно нахмурилась, а потом все‑таки заинтересовалась:
– У тебя была девушка? Даже невеста? О! Даже суженая? Ну и что там у вас не так? – Мои ужимки наверняка бы оценили овациями даже в «Ла Скала», а местная кухарка тем более о шоколаде забыла. – Ой! Неужели? И вам пришлось расстаться?!
Короткая пантомима в моем исполнении наверняка по трагичности превзошла сагу о Ромео и Джульетте, а мои подозрительно заблестевшие, печальные, как у коровы, глаза рассеяли последние сомнения у бедной девушки. Она и сама чуть не всплакнула от сочувствия и сопереживания, уселась возле меня на кровать и, словно ребенка, порывисто прижала к груди:
– Борей, не расстраивайся так, не гробь свое сердечко! Она недостойна такого хорошего парня, как ты. А ты… Ты еще обязательно отыщешь для себя и счастье, и любовь, и радость в семейной жизни!
Ага! Сейчас! Знаем, начитались! Да и насмотрелся и наслушался! Так любая из вас и захочет со мной создавать эту самую радость семейной жизни! Только на словах да в лучшем случае в постели вы можете утешить, посочувствовать и пожалеть. Но как только заходит разговор о замужестве, то вы закатываете глаза и начинаете мечтать о романтическом дебиле на белом коне и с длинной железякой в руках. И чем длиннее железяка и белее конь, тем больше закатываются глазки, не замечающие грубости, хамства избранника и отсутствия элементарного умения проявлять нежность и заботливость по отношению к своей принцессе. И проходит совсем чуток времени, когда закатившиеся глазки возвращаются на свои места, резкость реалий восстанавливается, но вместо рыцаря женщина обнаруживает возле себя пивную бочку в спортивных штанах и с окурком между синими губами. Крик, слезы, трагедия… А жизнь уже прошла.
И это – по отношению женщин к мужчинам вообще! Я уже не хочу вспоминать о том, что меня как физического инвалида просто до смерти засмеют, предложи я вот такой выйти за меня замуж.
Нет, я вообще‑то не злой и к девочкам всегда отношусь с самыми добрыми намерениями, но для себя уже в своих фантазиях давно решил: как только мне представится ситуация наподобие этой – буду пользоваться всеми своими умениями для соблазнения! Ни одного шанса не упущу! И плевать мне на моральные и прочие устои! Тем более что я реалист, уяснил четко и давно: подобные ситуации мне только приснятся.
Ан нет! Вот оно чудо, свершилось! Прелестная девушка меня крепко обнимает, да еще и лицо мое так прижала к умопомрачительной груди, что любой ребенок дядькой станет. А ведь я уже давно не ребенок!
И я начал действовать.
Как по заказу, люмен к тому времени почти померк. А что может быть гипнотичнее для любой женщины, чем ласковый мужской шепот, прославляющий ее красоту и возвеличивающий прочие достоинства? Правильно: только голос того самого дебила на белом коне! Но в полной темноте так легко представить и коня, и железяку, и восседающего в седле кучерявого, голубоглазого, румяного… Ну, не буду повторяться. Да и не до повторений мне стало.
Руки сами поползли по тем местам, где у женщин эрогенные зоны. Уж в этом деле меня Машка с близняшками так надрессировали и обучили, что я сам себя боялся.
Совсем не мешающий говорить комплименты язык время от времени высовывался и лизал ароматное тело перед моим лицом. Моментально затвердевшие соски только и подсказали в самый переломный момент: «Все, она твоя! Теперь главное – не поспешить!»
Да я и не спешил. Вполне возможно, что в этом мире мне придется остаться до самой пенсии, а то и позже. Так что гонки устраивать не собирался: когда еще в последующие годы такой шанс подвернется?
Когда люмен погас совсем, последние рубежи пассивной обороны пали окончательно. С искушением настоящего ловеласа, в невероятно медленном темпе снимал с Мансаны одну деталь ее одежды за другой и растянул этот процесс настолько, что, оказавшись обнаженной, девушка задрожала от рвущейся из нее страсти, и я сообразил, что немного перестарался. Благо что и на этот случай имелись в запаснике «много раз казнимого раба» готовые наработки. И пока я раздевался сам, то ловко дал в проворные пальчики свое хозяйство. По последовавшим вслед за этим несколько нервным, но уверенным движениям понял, что я как мужчина у Мансаны далеко не первый, и успокоился полностью. Успокоился – в смысле моральной ответственности. Зато во всем остальном я показал все свои врожденные и выработанные способности процентов на шестьдесят. А этого, как правило, хватало еще недавно всем трем моим подругам часа на два непрерывной ролевой игры под названием «Жестокие изнасилования взбунтовавшимся рабом своих добродетельных хозяек».
Не знаю, какой здесь толщины стены и проживал ли кто в соседних номерах, но вылетавшие за нашу дверь звуки наверняка в ту ночь не дали выспаться очень многим постояльцам южной пейчеры.

Глава девятнадцатая
Неприступные стены

Утром я вскинулся от голоса коридорного, сзывающего проспавших постояльцев на завтрак. Ласкового, податливого тела руки не нащупали, а когда стал разгораться люмен, глаза забегали по комнате с запоздалой паникой. Мансаны не было, и как, когда она ушла, так и не мог вспомнить. Сильно все‑таки меня новые ощущения свалили. Но и преждевременные переживания о моем иномирском имуществе оказались напрасными. Пропала вместе с бумажкой только одна, надкушенная с вечера шоколадка.
Ну и ладно, значит, все хорошо и девчонка весьма ответственная во всех отношениях: даже после такой изнурительной и благостной для нее ночи она не расслабилась и не забыла про свою работу. Следовало и мне поторопиться, если я хотел позавтракать и договориться с ней о последующем времяпрепровождении. В этот момент мне показалось, что я и сегодня смогу воспользоваться ее услугами, введя в заблуждение и заинтересованность тем фактом, что хочу и дальше исследовать Сияющий курган, но теперь уже разыскивая по ходу все попадающиеся на глаза рисунки. Благо художников и им подобных мазил в кургане крутилось несколько десятков.
Помешала этим планам моя чрезмерная любовь к чистоте и обязательный прием душа до и после секса.
На завтрак‑то я еще успел, а вот свою пылкую ночную любовницу уже не застал.
– Только что домой убежала, – охотно пояснила мне другая девушка, посматривающая при этом на меня просто огромнейшими глазищами. – Передать? Нет, ни для кого ничего передать не просила. А что?
Что я мог ей ответить? Лишь успокоительным жестом отправил от себя и стал лениво ковыряться в кашке, весьма напоминавшей сваренную из тыквы. Вкусно, между прочим!
Но даже проснувшийся зверский аппетит не вернул приподнятого до того, но рухнувшего в единочасье куда‑то вниз настроения. Жизнь, как всегда и как во всех мирах, абсолютно одинакова. Девушка поддалась своим желаниям, повелась на сладкое и пошла на поводу зова своей плоти. Инстинкт продления рода и закатанные в мечтательности глазки не дали в самый ответственный момент осознать, что и, самое главное, кто с ней вытворяет довольно приятственные вещи. А когда утром отдохнувшее сознание ей напомнило, куда, с кем она окунулась в океан страсти, она тут же окунулась в другой океан страха, стыда и отчаяния. Понятно, что сбежать и больше со мной никогда не встречаться ей показалось лучшим выходом из создавшейся ситуации.
Ну что ж, иного, в принципе, я и не ожидал. Разве что чрезмерно страстный шепот этой ночью меня излишне настроил на оптимистический лад, и я несколько раскатал губу.
А нечего! И правильно сделал, что «воспользовался и не упустил»! Теперь хоть будет что вспомнить и похвастаться среди старых прохиндеев, сидя после пенсии на лавочке и грея под солнцем потрескавшиеся косточки. Ага, если еще доживу до той пенсии! Потому что если не смогу сам отсюда вырваться, то вскоре мне на голову свалятся три мои подруги. И не факт, что после воссоединения с моей персоной они мне дадут спокойно дожить до старости. Да что там «спокойно», такие, как Машка, вообще могут жизни лишить на ровном месте. А уж если узнает о нашей ночи с Мансаной…
Уже допивая утренний сок, я нервно поглядывал по сторонам и составлял в уме программу исследований лабиринта. И раскаивался в том, что опять проспал рассвет: когда же я и как определю точную продолжительность суток? А ведь время идет! Еще день‑два, и я окажусь в жутком цейтноте! Все! Никаких гулянок, экскурсий и… всего остального! Только работа!
Еще и классификацию себе придумал, весьма мобилизующую на подвиги: «Пионер фигов, проходимчатый, недоделанный, губу раскатавший!»
В номер даже не возвращался, посчитал себя достаточно экипированным для очередного похода во внутренности кургана. И только на выходе из тоннеля наткнулся на задумчиво стоящего там Емляна. Когда он перевел свой взгляд на меня, показалось, что еще больше задумался. Но на приветствие ответил и тут же заворчал в своем стиле:
– Интересно в столице?
– Ага.
– Еще пятак менять будешь? А то я ухожу скоро.
– Не‑а.
Неужели сейчас и начнет разбирательства? Неужели знает о моих вчерашних тратах? Непонятно.
– А сегодня куда?
Я неопределенно махнул в сторону порта.
– Удачного дня!
Он отвел свой сверлящий взгляд в сторону, а я с облегчением вздохнул и поспешил в ближайший переулок. Оказывается, и приветствия тут разные, и пожелания есть, только вот до сих пор не удосужился я узнать, как звучит элементарное «спасибо». А сейчас я бежал в замеченный еще вчера утром, на пути в порт, внушительный магазин с тем, в чем я сейчас нуждался. Еще на прогулке с Мансаной я обратил внимание на книги в витрине, нечто наподобие альбомов, какие‑то пишущие принадлежности, кисти и прочие разные мелочи. Но когда я попал во внутренности магазина, то у меня вообще глаза разбежались; полки тянулись поперек всего дома ко второму входу с параллельного проулка. Да еще прилавки или нечто подобное виднелись внизу, в подвальном этаже.
– Что хочешь купить, дитято? – раздался справа от меня голос. Но когда я поднял глаза и осмотрел пожилую, довольно строго одетую женщину, она тоже присмотрелась в ответ и сразу же поправилась: – Извините, молодой рыцарь.
Я же молча двинулся вперед, поглядывая по сторонам и ворча себе под нос:
– Ладно, ладно. Меня многие за младенца принимают. – Остановился возле альбома с толстыми листами серого ватмана внутри, полистал. – Вот этот. И этот, маленький.
Потом ткнул в довольно приличные на вид карандаши, рассмотрел один из них и показал пять пальцев. Чуть подумал и добавил к ним по паре толстенных карандашей еще трех цветов. Решив, что для моих предстоящих художеств этого всего хватит пока, подошел к полке с книгами и с необычным почему‑то волнением взял первую подобную продукцию нового для меня мира. Я вообще очень люблю книги. Особенно технические, в которых скрываются самые большие чудеса вселенной. Но и прочие обожаю. Не знаю, может, мне это по наследству от отца досталось, но любое полиграфическое издание я всегда брал в руки с восторгом и трепетом. А уж открывая новую и еще ни разу мною не читанную, всегда глупо и радостно улыбался.
Видимо, за своими эмоциями я перестал следить, потому что женщина невероятно удивилась:
– Молодой рыцарь, вас так интересуют рекомендации по вязанию?
– Мама увлекается, – выкрутился я, уставившись тем не менее в титульный лист и с немым восторгом осознавая, что и буквы здесь практически все соответствуют нашему алфавиту. А начав читать, я понял, что и слова почти все понимаю. Даже лучше, чем в речи! Открыв страницу наугад, попробовал читать.
Вот те раз! Не иначе как у нас общие предки! Или это и в самом деле последствия перехода, магического внушения и мне только кажется, что все словно родное? Как бы проверить? Лучше всего купить здесь книгу, отнести в Лаповку и уже там спокойно прочитать. Да вот получится ли отнести?
Тем более что мне и самому еще надо срочно самое важное узнать!
Книгу я поставил на полку и повернулся к хозяйке этого огромного состояния.
– Брату, – хрипел я, показывая жестами на трудности в произношении. – Историю мира.
– Сколько ему лет?
Вот черт! А со скольких годиков тут читать дети начинают учиться? Прибавил на всякий случай пару лет:
– Восемь.
– Вот, с рисунками. Редкостное издание. А эта скорее просто описания.
Полистал обе и затрясся от немедленного желания вернуться в номер и приступить к чтению. Ха! А что в Лаповке сейчас делается?
Представив своих подруг, с остервенением рассекающих шпагами воздух на очередной тренировке за сараем, благоразумно погасил свои порывы. Но книги отложил для покупки. Обе. Затем жестами и словами сформулировал следующий заказ:
– Пимонские горы и Заозерье – описание.
Передо мной легла на удивление тонкая книжица. Да, и в самом деле: Восток – дело тонкое, и о нем здесь знают поразительно мало. Но мне‑то как раз на руку!
– Сестре шестнадцать лет. Правила хорошего тона и поведения на приемах.
После чего женщина так печально вздохнула, что испугался: неужели совершил что‑то опрометчивое? Пронесло. Хозяйка лавки просто себя пожалела:
– Может, вы сами подойдете к той полке и выберете, что вам нравится. Книг на эту тему так много.
Правильно! Как я сам не сообразил! Здесь столица, историю знают с детства, наверняка и учебники получают в школе, так что тут выбор будет не велик. А вот правила хорошего тона и прочая, прочая – наверняка пользуются небывалым спросом в одной из самых дорогих точек по продаже книг. Мансана мне ведь вчера настойчиво повторяла: здесь только самые дорогие магазины! Рекомендации не проникли в мой разум, зато сейчас напугали, что, если наберу еще желанных книг, мне не хватит средств для оплаты. Поэтому выбрал с полки только одну книгу, похоже с общими рекомендациями и советами, и все это сложил в одну стопку. Женщина сразу быстро все посчитала на умильно знакомых мне и уже виденных неоднократно вчера счетах и назвала до сих пор не различаемую мною сумму и эквивалент монет.
Здесь у меня тоже имелась наработка щедрого и доверчивого парня. На прилавок лег мой раскрытый мешочек, в котором находилось еще пять серебряков разного достоинства. Мне казалось, что этого хватит вполне. Хватило. Но впритык!
Продавщица выгребла все пять серебряков и дала сдачи всего лишь пять маленьких медяшек. М‑да, столица! Или здесь печатное слово так дорого?
Но не таскаться же мне по лабиринту с тяжеленными книгами?
– Это я заберу сейчас. – Я взял альбомы в руку, а карандаши рассовал по карманам. – А книги вечером. – Ибо тоже приметил, как некоторые покупательницы так делают.
– Хорошо, молодой рыцарь, мы закрываемся после захода Светоча. Удачного дня!
Опять провал! Когда же я узнаю, как надо благодарить?
Так и покинул книжную лавку, под недоуменно‑осудительным взглядом хозяйки и досадуя на свою несообразительность. Чего стоило почитать правила хорошего тона лишних десять минуток, но таки отыскать это драное слово «спасибо» в местной лексике. А теперь опять придется притворяться немым дебилом и кланяться при каждом подобном случае.
Ладно, как‑нибудь еще один день перемучаюсь. Тем более что в лабиринте посторонние люди не слишком‑то заговаривают друг с другом. Покинув книжную лавку и на ходу ощупывая по карманам необходимые мне вещи, я поспешил заняться самым насущным в ближайшие дни делом: попыткой открыть дорогу домой. Ведь раз Грибник этой тропой путешествует, то и мне по силам. Надо только догадаться, а еще лучше подсмотреть тот некий трюк, которым надо пользоваться, и вся загадка раскроется. Как, например, в нашем лесу: не дотронешься левой рукой до дерева в определенном месте – и хоть миллион раз шагай после этого, никуда, кроме как на шаг от того дерева, не перенесешься.
Как обычно, никто никого на входе в курган не останавливал, хотя несколько хранителей со своими кручеными посохами прохаживались. Народу сегодня оказалось значительно меньше по сравнению с предыдущими моими визитами, но, может, это обусловливается утренней порой?
Отбросив пока мешающие рассуждения в сторону, я первым делом попытался отыскать тот самый зигзаг лабиринта, где моя подошва впервые ступила на почву этого мира. Хотя как ни старался, а полчаса на это дело пришлось потратить, а ведь накануне я тут с Мансаной побывал. Вроде ничего не изменилось, как и мой фривольный рисунок. Хорошо видимый при свете фонарика, он остался в прежнем состоянии. Никто с иномирским граффити бороться не пытался, ну и ладушки.
Некоторое время я еще пытался прорваться прежним способом в мир с башней и сосновой веточкой, но кроме новой шишки на лбу ничего больше у меня не получилось. Тогда я подался на общую разведку. Забредая во все сумрачные и неиспользуемые проходы, я выбирал схожие по скрытности места и, тщательно осмотревшись на обе стороны, принимался под лучом фонаря осматривать стенки на определенной высоте. И буквально на третьем месте ко мне пришла относительная удача: полумесяц и упирающийся в его прогиб острый треугольник. Чтоб я так жил, если это не выход в новый мир! А на противоположной стене до боли знакомая стрелочка молнии.
Тщательно срисовав новое изображение и схематически его отметив на контурном плане кургана, задумался. Стоит ли немедленно попытаться совершить переход? А вдруг – получится?! Признаться честно, очень уж хотелось! Но вовремя пришла на ум отрезвляющая классификация: «проходимец пупырчатый несообразительный» – и здравый рассудок победил. Если я уже сюда, в империю Моррейди, можно сказать, в самое прекрасное и благостное место во всех вселенных, попал с полной боевой выкладкой и экипировкой, но так и не могу отсюда вырваться, то что случится в неизвестном для меня мире? Может, я оттуда точно назад вернуться не смогу? А если еще чего похуже случится?
Глупо и опрометчиво так рисковать в первом попавшемся выходе. И я поспешил дальше.
Через пять минут мне попался второй рисунок. Потом третий и сразу же четвертый. Потом, словно приноровившись сразу взглядом вычленять удобное для перехода место, я быстро отыскал еще с десяток рисунков. Причем напротив каждого в большинстве случаев оказался полукруг с тремя секциями. Реже – молния наискосок и влево. А вот над очередным рисунком меня несколько парализовало. Умственно.
Хорошо мне знакомые четыре кружочка, напоминающие Чебурашку. Моя Земля! А напротив – полукруг с тремя секциями.
Что не сходилось?.. Или правильнее – не вытанцовывалось? Один фиг – ступор!
Достал мини‑рулетку на полметра, обмерил: сошлись размеры до миллиметра. Постоял еще немного, шевеля затылок пальцами и помогая мозгам интенсивнее думать.
В голову пришла очередная глупость, и я несколько раз попытался совершить переход. Пронесло! Ничего не получилось кроме дополнительной боли в коленке. Ну и легкого прояснения в голове от ударов лбом. Поэтому услышал чьи‑то шаги, успел броситься на пол и принять вид отдыхающего истукана. Прошла пожилая пара, вроде не сильно‑то на меня и пялящаяся.
Но их движение и мне подсказало, что, находясь на одном месте, яйцо, как страус, я не снесу. Надо продолжать поиски.
Еще через час я имел в своем альбоме дополнительный десяток рисунков, пять из которых повторяли прежние, но теперь имели противоположный знак на другой стене. То есть все дублировалось дважды, но один раз с молнией, а второй раз с полукругом из трех секций. Ну и чуть позже я отыскал вторую «чебурашку», но уже в паре с молнией. Полный комплект!
Я уже стал догадываться, что и башенка с сосновой веточкой отыщется вторая, и все остальные рисунки продублируются. Но к чему мне такое уникальное предвидение? Что это мне даст, кроме головной боли?
Некоторое время я сидел в очередном зале с панно, меланхолично жевал прихваченное с Земли вяленое мясо с сухарями и усиленно раздумывал над складывающейся картиной. Пытаясь сюда приплести и узнанные факты о неожиданном вторжении кровожадных зроаков триста шестьдесят лет назад. По всем логическим выкладкам, получалось, что данный курган – это, пожалуй, самое уникальное строение во вселенных. И не важно, кто его сотворил, волшебники или технические гении. Главное, что тут все работает и продолжает давать сведущему человеку информацию. Мало того, этот мир еще и служит неким отстойником, ловушкой для людей случайных, так сказать несведущих. Ведь во все времена и в любой умной машине есть такой термин, как «расчет на дурака». То есть попадется такой – отсеется по пути к великой тайне. Как это, например, случилось с деревенским дурачком Яшкой. Тот выбыл из игры еще на первом шаге.
Попадется более умный (пример со мной меня не радовал) – типа императора зроаков – тоже в итоге дальше кургана не пройдет. Император, видимо, и сам решил взглянуть, как там три тысячи его воинов громят столицу противника, но на том и погорел: назад дороги нет! Нет? Скорее всего. Вот тут его и прихлопнули! Вот и меня тут… на пенсию отправят. Трепаные ангелы! Далась мне эта жалкая пенсия!
А выйти отсюда могут только Грибники, собирающиеся тут каждую ночь на свои тайные шабаши, собрания, обмен опытом или рюкзаками, или чем они тут еще занимаются! А всем остальным – в лучшем случае – грозит вживание в местный уклад жизни. В худшем – башка с плеч и на подземном вагоне на поля, вместо удобрений.
Взгляд мой опять упал на свод, где пробегали мириады огоньков, словно в центре космических полетов. Хм! Это ведь не просто удачное сравнение! Скорее всего, так оно и есть! Любой сюда входящий Грибник может считывать доступную ему информацию и двигаться дальше в нужном ему направлении. Или они сами не знают всех тайн? Может, местные хранители знают? Ведь недаром их выбирает лобный камень под уникальным монументом. А как выбирает? И какие знания при этом дает? И что из этих знаний хранитель может передать обывателям? Близким друзьям? Самым проверенным и дорогим родственникам? Может такое случиться, что они знают о Грибниках и даже умеют сами пользоваться проходами? Может, им со временем и такие знания доверяют?
Вот досада! Чем больше нахожу или думаю, тем больше вопросов!
А ведь еще вечером предстоит усиленное изучение как истории этого мира, так и основ правильного поведения. Сколько можно притворяться невесть кем и кривляться как обезьяна! Кстати, а какие тут есть животные? Ну, кроме этих клюющих в голову кречей? Надо еще срочно денег поменять и про флору и фауну книжку прикупить. О! А про географию забыл? Одних сведений о горах на востоке – до стыдного мало в разговоре с умным человеком. Надо бы еще поддакнуть да поправить, если название моря какого собеседник забыл. А тут такая река! Второй берег в тумане теряется, а я названия даже не знаю. Позорище. Даже на дикость горца, раз в жизни спускающегося за солью в долину, не сошлешься: может, они в горах вообще ничего не солят? С остеохондрозом несоленой пищей борются или с повышенным давлением?
Дожевав свое мясо, я незаметно взглянул на часы и спохватился: если я хочу хотя бы на ужин успеть и долготу дня наконец точно определить, то следовало поторопиться. И я вновь подался по нескончаемым коридорам лабиринта.
В итоге к моменту выхода из Сияющего кургана у меня имелось двадцать шесть пар рисунков и пятнадцать одиночных. Но и для тех завтра, я не сомневался, отыщется выгравированный на камне двойник. Как и еще десяток, вполне возможно, новых проходов.
Несколько озадачили странные взоры хранителей у центральных дверей на мои альбомы. Что их удивило? Надо будет быстрее изучать правила хорошего тона! Хорошо, что люмен всю ночь можно задействовать, и чтение для меня все равно – отдых. Давно проверено: и завтра буду бегать как огурчик, разве что раза в полтора прожорливее стану. Но уж купить на любом углу чего вкусненького – здесь не проблема.
Посматривая на небо, зашел в магазин, забрал книги. Затем уселся на точке вчерашнего наблюдения и наконец‑то четко зафиксировал продолжительность суток. Двадцать два часа и пятьдесят три минуты. Взял поправку на весну, тут же что надо отнял, где надо умножил и с облегчением вздохнул: мои подруги если и рискнут сюда прорываться, то появятся в кургане примерно в обеденное время. Отлично! Главное, что не ночью! А когда я их встречу и с ходу введу в суть местной жизни, то оставшегося дня до ночи им хватит для полной акклиматизации. Они у меня понятливые!
Сообразив, что я сижу на камнях с глупой, но счастливой рожей, я несколько подивился такой радости. Неужели соскучился по этим стервозам? Затем, потирая ушибленные коленки, поднялся и поспешил в южную пейчеру. Кушать хотелось не по‑детски.
Но возле гостиничной стойки мне путь неожиданно перекрыла тучная фигура распорядителя.
– О! Борей наконец‑то явился не запылился, – вроде бы добродушно ворчал он. – А тебя тут Мансана целый день выискивает. Только сейчас из харчевни выглядывала. Или ужин наш не нравится? На обеде, говорят, не был.
– Так вот…
Хорошо, что книги были завернуты в тонкую тряпицу и перевязаны бечевкой. Вдруг бы Емлян сразу догадался об их сути?
– А‑а‑а… Читать любишь? Похвально! И рисовать умеешь? Покажешь, что получается?
Пришлось изображать настолько стеснительного и забитого насмешками маляра, что распорядитель даже сам застыдился своего интереса:
– Шучу, шучу. – В этот момент я ему и всунул два очередных, заготовленных для обмена пятака. – О! Неужели уже все потратил? И расходы растут, я вижу? А‑а, ну да, книги дорого стоят. – Он опять скрылся в своей подсобке и вернулся с мешочком вдвое большим, чем первый. Но теперь уже улыбку не прятал за ворчанием: – Так жить в столице и подарки раздаривать у тебя никакого состояния не хватит.
На это многозначащее измышление мне ничего не оставалось, как пожать плечами и простецки улыбнуться. Мол, один раз живем, и сколько той молодости!
– А ведь наверняка тебе огромная трата еще предстоит.
На такое утверждение я только грустно вздохнул, внутренне совершенно не понимая, о какой такой трате идет речь. Вроде бы я ничего такого покупать не собирался, а этот человек уже все за меня решил.
Отходя от конторки, я решил сразу завернуть в харчевню п оужинать и уже потом предаваться блаженному чтению хоть всю ночь. Но в дверях столкнулся с несущейся мне навстречу Мансаной. Она схватила меня за плечи, с какой‑то наглецой поправила волосы на голове и сразу перешла на укоризненный тон:
– И где тебя целый день носило? Наверняка и продавцы тебя облапошили, и жулики обчистили, и угощения не дали на обед? Признавайся?
– Ага! – раздались неожиданно от самой стойки смешливые восклицания Емляна. – Такого рыцаря попробуй обчисть или чего‑то не дай! И малый рост ему не помеха!
Девушка громко фыркнула и показала своему родственнику язык. А затем бесцеремонно поволокла меня к столику. Честно говоря, я находился в каких‑то раздвоенных чувствах. С одной стороны, хотелось ей нагрубить и послать куда подальше за утреннее пренебрежение, а с другой стороны, моя несусветная наивность вдруг стала трепетно дрожать от глупых мечтаний: вдруг… хоть что‑нибудь… хоть кусочек ласки… или хотя бы ласковое слово. М‑да! Пора меня лечить суровой реальностью.
Поднос с ужином тут же поднесла другая девушка, та самая, с огромными глазищами, а Мансана уселась напротив меня, строго сузила глаза и тихо спросила:
– Ты чего от меня сбежал? Я тебе не понравилась?
– Мм… э‑э‑э… – только и вырвалось у меня.
– Я что‑то сделала не так? Я не умею доставлять удовольствие?
Мне страшно захотелось почесать все тело от жуткого непонимания: что происходит? Меня что, обвиняют в пренебрежении? Меня?! Чтобы лучше разобраться в происходящем, я сам перешел в атаку:
– Это кто сбежал?! Проснулся – а тебя и след простыл! Сразу понял, что ты на меня зла и больше со мной и разговаривать не станешь! А я так…
– Молчи! – Она для верности еще и рот мне ладошкой закрыла. – Молчи, а то чувствую, сейчас скажешь какую‑то глупость и меня сильно обидишь. Я никуда не убегала. Просто ты так сладко спал, что будить тебя не захотелось. Потом я решила на четверть кара всего лишь домой заскочить и для нашего дальнейшего гуляния по городу принарядиться, а тебя уже и след простыл. Я тоже, глупая, забыла, насколько ты шустрый и горячий парень, – призналась она, убирая ладошку и мило краснея. – Думала, ты после такой ночи до обеда отсыпаться будешь.
– Э‑э‑э… – продолжал тупить я. Знать бы еще, что такое кар? Неужели час? – Значит, ты на меня не обиделась?
– За что? Да такой сказки я и представить не могла! Ты посмотри на мою подругу, как у нее глаза раскрываются, когда она на тебя смотрит! Прямо жалко ее, настолько она нам завидует.
– Хм… Ты ей рассказала о нашей ночи?
– А что, нельзя было? Это была самая чудесная ночь в моей жизни, и я должна молчать о ней? – совершенно искренне удивлялась Мансана.
– И многие знают? – шипел я, полностью ошарашенный.
– Понятия не имею, – пожала она плечиками и мило улыбнулась. – Но кажется, догадываются почти все. Говорят, мы так с тобой увлеклись и так шумели…
М‑да! То, что увлеклись, – это точно. Но вот кричал и стонал, словно при пытках, – точно не я. Но не это – главное. Как прикажете понимать местные нравы? Неужто тут в порядке вещей похвастаться перед подругой прелестями проведенной с мужчиной ночи? И ладно бы еще с нормальным мужчиной! А с таким недоразумением, как я…
Нет, о своей мужской стати и об умениях любовника я в себе не сомневался, даже фору дам любым донжуанам. А вот внешность явно подкачала. По понятиям мира Земли, только за саму мысль переспать с таким калекой, как я, любая девушка себе глаза бы выколола и язык узлом завязала. Тогда как здесь и подруги знают, и родственники, похоже. При последней мысли я чего‑то испугался еще больше: вдруг здесь за подобный моральный ущерб платить надо? Ведь недаром Емлян о какой‑то большой трате упомянул! И все эти интимные разговоры и признания окажутся не больше чем дополнительной приманкой перед готовой захлопнуться ловушкой?
Нет, моих жалких монеток было не жалко, и все отдам в случае нужды. Как пришло богатство – легко, – так и уйдет. Зато какой это будет моральный удар по моему самолюбию и в нутреннему миру, если я сейчас поверю, расслаблюсь, опять раскатаю губу, а меня – раз! И лицом – во вчерашние обстоятельства, как говаривала моя покойная бабуля. Правда, она там другие слова употребляла: «морда» и «навоз», но не суть важно. Хоть я и так по жизни весь «обломанный», обламываться еще раз не хотелось.
Поэтому я довольно деликатно решил прояснить вначале некоторые моменты:
– А тебя никто не ругал, что ты дома не ночевала?
– Еще чего?! – возмутилась девушка. – Я уже давно взрослая и сама решаю, где и с кем мне спать. А что не так?
Хорошо, что можно все валить на диких горцев.
– Да у нас отец имеет право наказать дочь и постарше, чем ты, если она домой ночевать не пришла.
– О‑о‑о! – Возмущение стало угрожающим. – Попадись мне такой папаша, я бы его живо на место поставила! Ужас какой! Как вы там живете?
– Не живем, – решил я ее немного разжалобить, – а выживаем.
– Вот и прекрасно, что ты от такой родни избавился! Работу мы тебе и тут найдем. Что у тебя лучше всего получается?
Опять невезуха! Чуть больше начинаю болтать, как меня сразу засыпают неудобными вопросами. Хорошо, что я вовремя опустил взгляд на остывающий ужин и честно признался:
– Кушать.
– Ой! Извини! – Мансана сорвалась с места и, перед тем как убегать, шепнула: – Горлу и хлебу! Без меня не уходи!
Причем в последнем пожелании мне почудились на диво знакомые нотки. Точно так же ко мне обращалась Мария, но она это делала постоянно, а тут я услышал от этой красотки впервые. И почувствовал себя как‑то некомфортно. Уж не хочет ли она из меня сделать игрушку для ублажения собственной плоти? Чего уж там, и про такие многочисленные истории я читал и слышал. Вполне приличные и респектабельные женщины заводили себе физически неполноценных любовников, а то и полных уродов, и держали их в качестве развлечения в собственных спальнях.
Ну нет! На такое я не соглашусь! Еле с Земли вырвался из рабства, так меня тут захомутать хотят? Или я ошибаюсь? Может, слишком уж утрирую? Ну а как иначе? Слишком уж я уверовал в свою ущербность и в полной мере ощутил на своей шкуре отношение остальных девушек к подобной ущербности.
Так что ужин я съел, убегать не торопился, но продолжал держаться начеку и готовиться к любой жизненной пакости. Заодно вспомнил о родственниках и решил заблаговременно закинуть удочку и навести мосты по поводу прибытия сразу трех представителей моего семейства.
Поэтому, когда Мансана вернулась за стол с радостным личиком и провозгласила: «Все, я свободна!» – я вставать из‑за стола не спешил. Нашел повод для удивления, указывая на сумку‑короб, которую девушка принесла с собой:
– А там что?
– Ну как же, – пожала моя симпатия плечиками, – вчера ты угощал меня вкусненьким, сегодня моя очередь. Ты ведь любишь сладкое?
– Еще бы! – не погрешил я против истины. – Меня дома всегда тортами и пирожными закармливали.
– Мама старалась?
– Да нет. – Я не знал, как на местном языке звучит понятие «кузина», а уж тем более «двоюродная кузина», поэтому сказал с некоторой грустью: – Сестры.
– Ой, как здорово! У тебя и сестры есть? – обрадовалась Мансана так, словно услышала о наших общих детях. – И сколько их?
– Три, – признался я с некоторым вздохом. – Старшая и две младшие, близняшки.
– Вот так совпадение! – уже на всю харчевню расшумелась красавица. – А у меня два брата – близнецы! На год меня младше!
– Да‑а‑а, – покачал я головой, – действительно, совпадение. – Затем опять грустно вздохнул: – Только мои сестры, они… слишком строгие.
Девушке сразу припомнились мои вчерашние рассказы‑пантомимы о трагедии с любимой и раздорах в семье, и она поняла, на что я намекаю. Губы ее тут же плотно поджались.
– Ничего, тебе тут и без них хорошо будет.
– Да я не сомневаюсь, но через четыре дня они вроде как тоже должны в столицу приехать, – признался я. – В пейчерах договорились со мной встретиться.
Мансана нахмурилась, но ненадолго. Вскоре опять очаровательная улыбка украсила ее прелестные губки.
– Не страшно, мы тебя в обиду не дадим! Тем более что у нас еще в запасе есть четыре ночи! Пошли!
Она решительно встала, подхватила свою сумку‑коробку и первой пошла к моему номеру. Ощущая на себе царапающие взгляды со стороны кухни, я поспешил за своей любовницей. Пока дошли, последние сомнения в предстоящем действе частично рассеялись. А когда Мансана выложила на стол горку сладостей, кувшин со сметаной и кувшин с соком, я понял что намерения у нее ну очень серьезные!
В общем, купленные книги так в тот вечер и остались не распакованными.

Глава двадцатая
Ажиотаж познаний

Странная песня крутилась у меня в голове, и я никак не мог проснуться. Звучало что‑то разлихое кабацкое, с какими‑то рваными ритмами и перезвонами и с вихрем носящихся в танце пар. Вроде снилось телевизионное шоу, переходящее в грандиозный банкет. Перед глазами поплыли колыхающиеся столы, переполненные блюдами, рот сам наполнился слюной, и мне показалось, что надо срочно просыпаться. Иначе захлебнусь. И только после этого ноздри мои интенсивно зашевелились, давая четкое осознание, что изумительные и аппетитные запахи мне вовсе не снятся.
Тогда я открыл глаза и увидел подрагивающую возле моего лица тарелку с грибами, рыбой и какими‑то прожаренными овощами. И на фоне этой тарелки довольное улыбающееся личико Мансаны.
– Доброе утро! – пропела она. – Завтрак подан, сударь!
Я чуть приподнялся, опираясь на подушку, и над моими ногами оказался поднос с ножками, полный еды.
Удобно! Шикарно! Вкусно! И… невероятно! Мне впервые в жизни подали завтрак в постель! (Пирожные, конфеты и прочие сладости, которыми мы баловались с подругами в кровати, не считаются.) Неужели я это заслужил и все это делается от чистого сердца?
Я припомнил бурную ночь, прерывистый, страстный шепот, нежные признания, похотливые крики и внутренне усмехнулся: кажется, и в самом деле заслужил. Просто если раньше за мои подобные старания меня вообще не поощряли, то здесь оценили! Относятся как к взрослому. И самое приятное – как ко вполне нормальному парню. Да что там парню – как к нормальному мужчине! А это – чего уж там скрывать – просто невероятно потешило мое израненное самолюбие и сильно подняло планку собственного самомнения. Зазнаться мне не грозило, но некие медные трубы с фанфарами явственно зазвучали в моем сознании.
Мансана немного, но с большим удовольствием понаблюдала, как я ем, затем поднялась с кровати.
– Надеюсь, теперь ты уже не сбежишь? – Полный рот не давал мне ответить, поэтому я только возмущенно замычал, показывая полное удовлетворение такой жизнью. – Вот и отлично! Тогда спокойно завтракай и можешь даже кар‑полтора еще поспать. Тебе я принесла самому первому из всех постояльцев, но от остальной работы мне не отвертеться. Поэтому набирайся сил и отдыхай. Я тебя разбужу!
И жутко довольная умчалась из моего номера. Тогда как я в судорожной поспешности отнес поднос на стол и принялся распаковывать купленные накануне книги. Моя голова срочно нуждалась в самых элементарных знаниях данного мира. Да и ссылаться на больное горло наглости больше не хватало. И, разложив все четыре книги вокруг подноса, я спешно принялся заталкивать в память самое основное, важное, основополагающее из прочитанных строк. Тем более что и здесь способность к скорочтению явно пригодилась.
Вначале я быстренько пробежался по страницам тоненькой книги о месте своего якобы рождения. И уже оттуда почерпнул массу полезных сведений. Потому что там и карта огромного континента присутствовала. То, что Пимонские горы являются самой дальней окраиной империи Моррейди, я уже знал. Но название ее жителей меня удивило: поморяне. Одной стороной, на юго‑западе, империя, конечно, соприкасалась с морем, туда и река Лияна впадала, проходящая через столицу Рушатрон, но почему поморянами назывались все поголовно жители империи? Да еще и большинства соседних государств? Удивительно, но разъяснения этого названия я не нашел и решил просто пока принять как констатацию факта. Зато название реки – Лияна – мне очень понравилось.
Дальше шли сведения уже только о горах. Высокие – более двадцати семитысячников. Обширные – несколько пересекающихся горных хребтов. Малозаселенные – всего восемь тысяч жителей‑горцев. Малоисследованные – никто до сих пор не знает о расположенных под снегами, ледниками полезных ископаемых, ничего конкретного, а древние поселения, якобы раскопанные в предгорьях, только создают неприятную путаницу в общей истории всего мира.
Про Заозерье и того меньше было сказано: далее на восток простираются жуткие и непроходимые топи и болота. Потом они переходят в озера, ну а уже на островах и расположенных еще дальше землях находится Заозерье. Причем про людей сказано одним предложением: живущие в Заозерье колдуны не желают общаться с остальным миром. Потом шла маленькая дописка автора книги: «..хотя во всем мире и встречаются оригинальные вещи, удивительные монеты и магические амулеты, произведенные в далеком Заозерье. Цена им велика, но практического применения они чаще всего не имеют, авторитетно считаясь итогом напрасной работы».
Ага! Это я удачно попал со своими монетами эпохи хрущевской оттепели. Зато теперь могу смело и в любом месте утверждать: монеты заозерских умельцев! Цены им нет! Поэтому давайте две цены!
И еще мне понравилось, что про свою малую родину я могу отныне молоть все, что взбредет в голову. Ну, разве что на земляка нарвусь, и он мне мечом ту самую голову и продырявит. Вдруг выходцы с Пимонских гор и в самом деле жутко дикие и страшно вспыльчивые? Чем черт не шутит! Спуску и калеке‑инвалиду не дадут, если что не так ляпну.
Завтрак я к тому времени прикончил полностью. Куда только и влезло! А ведь еще и ночью мы вместе с Мансаной приговорили все ее сладости, сметану, сок и маленькую шоколадку. Блин, только растолстеть мне не хватало!
С такими мыслями я убрал поднос в сторону и задергался в выборе между оставшимися книгами. Что может быть важнее общей истории? Правильно: только умение прилично себя вести в окружающем тебя обществе. И я набросился н а «Правила хорошего тона и умение себя вести на приемах». Кстати, там и про порядок проведения встреч в императорском дворце описывалось.
К моему большому облегчению, нормы поведения не оказались в здешнем обществе чем‑то сверхъестественным. Указывалось конкретно: какие жесты считаются вульгарными, какие – неприемлемыми, а какие – несущими определенный глубокий смысл для интимного отношения. Отыскались также понятия, соответствующие всяким «спасибо, пожалуйста и до свидания». На них и на интимных жестах я задержался несколько дольше запланированного времени. Поэтому когда только начал открывать книгу по истории с картинками, то услышал торопливый стук сандалий в коридоре и с первого раза догадался, кто сейчас ко мне ворвется. Описание Пимонских гор, история и «Правила хорошего тона» тут же оказались на шкафу, а раскрытая на первых страницах книга по истории с картинками меня не смущала.
– Читаешь? – подскочила ко мне Мансана, чмокнула в щеку и присмотрелась к титулу. – О! Решил вновь учебу начинать?
– Да нет, – уже более свободно, но все равно ужасно картавя отвечал я. – Просто книги очень люблю, а у нас они такая редкость. Всегда такую мечтал купить.
– Да, очень красивая, – похвалила она мой выбор. И сразу уточнила: – Где покупал?
– Да здесь, рядом. В соседнем переулке.
– Ну вот! Я так и знала, что тебя отпускать одного нельзя, – расстроилась девушка. – Мы бы вчера точно такую же купили в три раза дешевле. Почему ты мне не сказал?
– Да я и сам как‑то сразу не сообразил. Да ладно тебе! Ничего страшного не случилось, подарю сестрам. Ну и нам пора на выход.
Только сейчас я сообразил, что остаюсь совершенно голый, а женские ручки уже как‑то слишком интенсивно поглаживают меня по спине. Пришлось собрать всю волю в кулак и нафантазировать картину: «Машка вместе с близняшками заходит в этот номер». Помогло! Вырвавшись из рук, я оделся со скоростью бравого десантника и первым устремился к выходу:
– Бежим! Нам еще до вечера предстоит сделать массу дел.
По нахмуренным бровкам девушки было заметно, что она несколько озадачена таким моим поведением, но старается не подавать виду. И вскоре мы уже оказались на ярко освещенных взошедшим Светочем улицах Рушатрона. А там я стал излагать свой план. Аккуратно излагать, понимая, что по ответам девушки мне придется ориентироваться во многих, слишком уж тонких нюансах.
– Ты знаешь, я решил себя посвятить не просто искусству живописи, но и еще изучить все самые основные достопримечательности столицы, а потом и запечатлеть на полотне самые импозантные места.
– Ой! Это такая дорогостоящая профессия! – растерялась девушка.
– Да? Я вот вчера видел одного художника в кургане, так он выглядел вполне прилично и не голодный на вид.
– Наверное, из богатой семьи.
– Так и я вроде не бедный, – как можно увереннее заявил я. – Вопрос в другом: совсем не знаю правил поведения. А вдруг меня выгонят из музея с полотном для картины? Или гильдия, то бишь сообщество художников, заставит платить штрафы?
– Гильдия? Штрафы? – озадачилась Мансана, пытаясь повторить новые для нее слова.
– Ну да. – Я назвал эти новшества более понятными для нее терминами и стал вдалбливать основную суть: – У нас там последние десять лет жил мудрец из Заозерья. В последние годы он вообще обитал в нашем доме и опекался нашей семьей. Стал моим учителем и наставником. Так что много чего рассказал о порядках у себя на родине, и они настолько въелись в мою память, что я иногда путаюсь. Не скрою, я даже мечтал, когда вырасту, отправиться с путешествием в Заозерье и там осесть надолго. Но тут произошла жестокая разлука с моей суженой, и я подался в столицу.
– Ага, теперь мне понятны и эти твои оговорки странные, и слова непонятные, и произношение жуткое, – многозначительно кивая, перечислила девушка. – В этом Заозерье, наверное, и разговаривать по‑человечески не умеют?
– Ну почему не умеют! Просто они там все как‑то шиворот‑навыворот говорят, вот и мы с сестрами незаметно привыкли.
– Ладно, – стрельнула игриво глазками Мансана. – Если будешь себя хорошо вести, то я тебя буду поправлять и учить правильному произношению! – Великодушно дождавшись, пока я ей поцелую пальчики, продолжила: – И что там с этими гильдиями?
– Там каждый художник должен вначале уплатить огромный взнос, потом получить наградную бляху и только после этого имеет право рисовать где и что ему вздумается. А на мой альбом вчера хранители как‑то слишком уж подозрительно посматривали.
– А‑а! Так нечто подобное и у нас есть, – снизошла до понимания ситуации моя новая подруга. – Странно, что ты этого не знаешь, во всех городах такое.
– Какие у нас города? Нас всего несколько тысяч жителей по всем горам в маленьких поселках раскинуто.
– Ну да, извини. Так вот, у нас никаких взносов или штрафов платить не надо. Просто каждый художник, вступая в ряды служителей искусства, дает клятву своему богу‑покровителю Китоврасу всегда творить только прекрасное и доброе. И в знак этого носит специальный кортик, меч или шпагу с украшенными определенным образом ножнами.
«Вот тебе и раз, появился Китоврас! – мысленно скаламбурил я. – Оказывается, и боги тут есть, и это совсем не те самые шуйвы, которые толкают вагоны подземной конки. Вижу, что мне еще долго придется скрывать кошмарно‑провальные прорехи в знании».
Зато раскрылся секрет косых взглядов на мой альбом: я не только шатался по святому месту без оружия, но еще и свою клятву Китоврасу нарушал. Поблагодарив за подсказку, тут же поинтересовался:
– А где у вас оружейный магазин?
– Да вот он, перед нами, – недоуменно пожала плечами девушка, показывая на мощную, но не совсем приметную дверь. На ней виднелся невзрачно нарисованный силуэт не то шлема, не то хозяйственной лейки кверху носиком.
– Хм! Учитель пояснял, что хозяева оружейных магазинов в Заозерье всегда рисуют на своих дверях целого рыцаря. А в витринах выставляют блестящие доспехи и мечи в виде вееров.
Так, по крайней мере, мне запомнились витрины толедских оружейных магазинов в какой‑то туристической телепередаче. Но столичная жительница фыркнула на это с обидой:
– Ты собираешься приобщаться к цивилизации или так и будешь сравнивать с невиданным тобой болотным краем?
В ответ я коротко и дерзко хохотнул и поспешил в местную кладезь самого разнообразного оружия. Впечатлило! Причем с первого взгляда. Так засмотрелся, что не сразу заметил нагловатого и моложавого парня, который первым делом обратился с игривыми нотками к Мансане:
– Сударыня хочет что‑то купить молодому человеку?
Девушка выдержала солидную паузу и, так как я не реагировал, перебирая с восторгом льющиеся кольца настоящей кольчуги, ответила сама. Да еще с каким ехидством:
– Он чуть старше меня и оплачивает наши покупки сам.
Парень прикрыл рот и теперь присматривался ко мне с удивлением. А я понял, что могу застрять в этом магазине до его закрытия. Поэтому тяжело вздохнул, выпустил из рук тяжеленную кольчугу и сообщил:
– Мне нужно оружие для клятвы Китоврасу.
– Тогда вам сюда.
Нас подвели к двум прилавкам, на которых красовались многочисленные орудия убийства. Тоже весьма функциональные, но несколько по‑иному украшенные. Вот именно отделка меня больше всего и смутила: вдруг это невероятно дорогое удовольствие? С этим вопросом я и обратился к девушке на ушко. Но она мне так решительно посмотрела в глаза, что я понял: хватит! Еще и поторгуется так, что мне будет прямая выгода.
Тот факт, что родственница Емляна из рода Барсов знает сумму моего последнего обмена, меня уже не удивил. Кажется, здесь было принято хвастаться не только страстными любовниками, но и хорошим заработком или удачной сделкой.
За тяжелые мечи я не брался, сразу начал со шпаг. Но и самые короткие из них мне оказались невероятно длинны. Не ходить же мне, со скрежетом цепляясь за пол?!
А вот выбор кортиков меня порадовал. И я выбрал, после незаметного одобрения кивком головы со стороны своей подруги, один довольно оригинальный кортик с завитой защитой руки. Чтобы самому не попадать впросак с уплатой, с гонором отдал весь мешочек с серебряками Мансане и попросил:
– Расплатись, пожалуйста!
А сам с деловым видом достал клинок и, нисколько не стесняясь того, что был профаном в местном искусстве фехтования, стал делать некоторые финты и выпады на свободном, скорее всего, предназначенном для подобной апробации пространстве. Через минуту я взмок и выдохся, хотя, заканчивая упражнения, виду старался не подавать. Но, повернувшись к прилавку, сообразил, что две пары глаз смотрят на меня с изумлением. Ха! И чего уставились? Вам бы побывать под разящей со всех сторон шпагой осатаневшей Марии, которая с особым садизмом заставляла меня служить ей спарринг‑партнером в домашних тренировках! Да еще и под ноги посматривать, дабы не наступить на теннисные мячи. Вы бы еще и не так изворачиваться научились и отбиваться тем, что в руки попадется! А мне помнится, «ее мелкое величество» вообще порой простую палку в руки давала и приговаривала:
– Отбивайся и выкручивайся! Силы у тебя нет, а вот ловкость вырабатывать надо! Может, когда и пригодится.
М‑да! И еще как вырабатывал!..
Но и в магазине задерживаться не стоило.
– Ну он что, отдает кортик нам в подарок? – поторопил я расчет.
Парень стоял с протянутой ладонью, в которой лежало то ли шесть, то ли семь серебрушек, а Мансана держала в пальчиках еще одну. Но после моего вопроса она словно очнулась, положила серебрушку обратно в мешочек и с решительностью затянула шнурок:
– Счастливо оставаться!
И скривившийся продавец печально вздохнул, прощаясь с гипотетическим заработком. Видимо, здесь для умеющих хотя бы держаться за оружие существовали определенные скидки. Хотя я все еще продолжал сомневаться в своих наработанных в домашних условиях навыках.
Сомнения развеял вопрос на улице:
– Где ты так изящно обращаться с кортиком научился?
– Разве это изящество? Учитель показывал, как обороняться, да обучил некоторым финтам при встречной атаке. Вот он – настоящий мастер! Да и сестры у него всему научились. А я так, просто мимо проходил.
– Я тоже хочу такого учителя! – шутливо закапризничала Мансана. И тут же посоветовала: – Ты можешь направлять желающих к своему наставнику и зарабатывать на этом деньги.
Вот он, еще один шанс нашего безбедного существования в будущем. Если Машка пожелает, то легко откроет тут собственную школу фехтования, а Верочка с Катенькой ей будут составлять конкуренцию. С их профессионализмом на этом поприще – самое то для успешной карьеры наставника. О чем я тут же «проговорился»:
– Да я своим сестрам и в подметки не гожусь. Вот они любого рыцаря в капусту посечь могут.
– Ух ты! – выдохнула моя симпатичная гид, проводница и любовница. Судя по ее округлившимся глазам, она уже хоть сию секунду с радостью пойдет на любое знакомство с ними. – Их и в самом деле твой наставник учил?
– Ага. Но ты не забывай, что все они настолько дикие, настолько дикие, что… – Я запнулся и замычал, не в силах себе представить, что произойдет при их встрече. Внутренняя интуиция мне шептала о категорическом запрете на прямой контакт моих старых подруг с новой. Чем‑то трагическим попахивало от такого знакомства, а здравый рассудок вообще порекомендовал в последний день «Х» заранее приготовить квартирку для тройки землян где‑то на окраине столицы и самому смотаться из южной пейчеры по‑английски. Поэтому я завершил свой обвинительный экспромт словами: – Жутко строгие, наглые, безжалостные и никого ни в грош не ставят. С ними даже родители давно не справляются.
Чело девушки озаботилось тяжкими думами.
– Чувствую, у вас еще та семейка.
– А то! – Я уже мог себе позволить поварьировать местными словечками.
Кортик с непривычки сильно мешал, болтаясь на поясе, но я целеустремленно направился к Сияющему кургану. Но вдруг замер, осененный мыслью:
– Слушай! А в книжной лавке есть полное и подробное описание как самого кургана, так и всех правил поведения в нем и существующих законов для хранителей?
– Мм? Должно быть. А зачем тебе?
– Так ведь сестры потому и послали меня в столицу раньше, что им самим, возможно, времени не будет долго по ней расхаживать. А про курган они мне наказали узнать все до последней детали и в первый же день им все рассказать подробно.
– Ну так я это могу сделать, – пожала плечами Мансана.
– Все равно можем не успеть. А так я им книгу ткну в руки, и пусть они знакомые буковки там выискивают.
– Они что, читать не умеют?
– Это я шучу так, – стал объясняться я терпеливо, вглядываясь в напряженное лицо. – Ну шутка, смех. Ха‑ха! То есть ты смотришь в книгу, а я над тобой подшутить решил и спрашиваю: что, знакомые буквы ищешь?
Вот тут до Мансаны дошел наивный юмор из другой цивилизации. И она так расхохоталась, что на нас долго и поголовно все горожане оборачивались.
М‑да! Шутками здесь тоже следует осторожнее разбрасываться. А еще лучше купить и прочитать многотомное издание местных анекдотов. Коль таковое существует, конечно.
В книжный магазин я согласился пойти самый дешевый. Тем более что он находился не так далеко от нашей пейчеры. Помещение магазина было побитое и невзрачное. Но цены и в самом деле как минимум вдвое, по утверждению подруги, были ниже. Книг о Сияющем кургане, в который сходятся паломники со всего мира, оказалось довольно много. В том числе и с художественными, цветными гравюрами. С каталогами Третьяковки или Эрмитажа они, конечно, не шли ни в какое сравнение, но все равно впечатляли.
Разве что Мансана, пока мы перебирали книги на полках, продолжала удивляться:
– Зачем покупать на бумаге, если можно так посмотреть?
– И наставнику подарить надо, он уже старый, дальнее путешествие ему не по силам. И самому иногда приятно пройтись по гравюрам и освежить воспоминания об увиденном.
– Ну ладно, с наставником – понятно. Но ты за полстоимости этой книги и так можешь все запомнить на веки вечные.
Что‑то меня насторожило в этих словах, но вопрос все равно сорвался:
– Как это?
Парочку мгновений девушка смотрела на меня словно на полного идиота. Потом, видимо, врубилась, насколько я дик и нецивилизован, и презрительно фыркнула:
– А старшие хранители для чего?!
«Штирлиц чувствовал себя на грани провала, – раздались в голове слова диктора за кадром. А им вторили строчки из анекдота: – Одно радовало, что портфель с золотом партии он уронил раньше, а сама грань находилась в глубокой помойной яме».
Все‑таки мекать, хрипеть, изображая из себя больного, намного легче. И я запоздало пожалел, что так быстро перешел к разговорной речи. Жесты ведь трактовать можно как угодно.
Но, несколько раз вздохнув и хмыкнув, я выкрутился из неловкого положения. Моя расплывчатая фраза могла служить примером для начинающего и даже матерого шпиона:
– Мой учитель утверждал, что для организма не совсем полезно пользоваться подобными методами.
– Ну дикари! Воистину самые дикие! – со смехом возмущалась моя новая подруга. – Все люди со всего мира пользуются этой возможностью для запоминания, а какой‑то отшельник с болотистого Заозерья утверждает о вреде для здоровья!
– Ну, мы в столицах не жили, – стал давить я на жалость и доброту.
– Да ты не обижайся. – Она приобняла меня за плечи и заглянула в нахмуренное лицо. – Если ты сам сомневаешься, то давай я тебя к дяде Крусту подведу? Ты ведь с ним знаком, он тебя к пейчере привел.
Значит, тот самый хранитель и есть дядя Круст? Интересно, а чего он так дружен с распорядителем?
– Родственник, что ли?
– Да нет, нисколько. Просто Емлян и Круст – два ветерана последней войны со зроаками.
– Мм?! – Я с максимальным уважением закивал. Знать бы еще, когда эта самая война была!
Но моя очаровательная гид словно сама отыскала примерную подсказку:
– Представляешь, они самыми молодыми в ратне были, по восемнадцать только исполнилось. А в последней битве от их ратни из тысячи человек только четверть в живых осталась.
Ага! Значит, ратня – нечто вроде армии? Или войска? Да нет, скорее – это полк. А если припомнить примерный возраст обоих, от пятидесяти пяти до шестидесяти, то последняя война со зроаками была лет сорок назад. Запомню, может, и пригодится в разговоре. Но то, что оба приятеля – видавшие виды воины, теперь требовало особой осторожности при общении с ними. Вдруг они и про Пимонские горы чего знают такого, что и в книжках не отыщешь?
О государстве зроаков я тоже теперь в общих чертах знал, после рассмотрения карты, что их империя находится на севере и отделена от Моррейди труднопроходимой горной грядой. Не так уж и далеко отсюда, если сравнивать с отдаленными горами на востоке. Еще бы как‑нибудь выяснить причины такой древней и закоренелой вражды между двумя народами. Но тут уже конкретно надо отыскать время на чтение основной истории. А для этого изначально надо избавиться от опеки Мансаны. Но похоже, она не собиралась и на шаг отпускать меня от себя. Заметив, что мы возвращаемся в пейчеру, она словно невзначай спросила:
– Хочешь отдохнуть немного перед обедом?
Книгу, а вернее, огромный фолиант про курган я таки купил, и мы как раз вышли из книжной лавки. Но по прерывистому тону моей спутницы я сразу догадался, что ни отдохнуть, ни книгу почитать мне не удастся. Вот какая экспансивная девица мне попалась! Настоящая нимфа.
Но дело прежде всего.
– Да нет, только положим книгу, я возьму альбом, карандаши, и отправимся в лабиринт кургана.
Почему‑то она решила, что я уже заранее согласился с ее уговорами на некое странное запоминание всех прелестей уникального строения на веки вечные. Она так и шла со мной рядом, порой даже рукой за плечо придерживала в больших столпотворениях и не переставая болтала о всяких пустяках. Ничего полезного я от нее не услышал, зато сильно надеялся хоть на несколько минут избавиться от опеки в самой пейчере и хоть минутку побыть наедине с историей, но и тут меня обломали. Как только мы приблизились к стойке и я открыл рот с готовой вырваться просьбой обождать меня здесь, как красотка меня опередила:
– Тетушка Лидия! Мы сейчас сразу и уходим, только в номер заскочим и книгу оставим. Попроси Светию собрать нам несколько хлебелов вместо обеда. Вдруг мы только к ужину вернемся.
Понятно, что мне осталось только вздохнуть и двигаться дальше. Иначе как бы я смотрелся после таких слов со своей вежливой просьбой? Что такое хлебелы – я уже примерно догадывался: бутерброды. Имена женские тоже казались родными и знакомыми, но это уже выглядело в порядке вещей. А вот то, что меня так сильно радовало поначалу, и особенно последние две ночи, теперь казалось несколько излишним. Где‑то я упустил тот перевал, до которого еще можно было несколько умнее ограничивать доступ Мансаны к моим ласкам. И в межполовых отношениях некое пожелание всегда насущно: век живи, век учись.
В номере девушка с явным интересом наблюдала за моими действиями и старалась при этом рассказывать веселую историю о столичном жителе, который недавно на спор переплывал на тот берег Лияны. Но видимо, она очень надеялась, что мы несколько задержимся. А уж как она своей фигуркой соблазнительно изгибалась, перемещаясь по комнате!..
Еле сдержался, убеждая себя и утешая преддверием ночи. Зато фонарик пришлось прятать в карман, прикрываясь дверцей шкафа и корпусом.
Когда я брал альбом, Мансана опять переключилась на рекламу предстоящего действа:
– Вот увидишь, если у тебя есть талант, то ты потом и здесь по памяти нарисуешь что угодно из своих новых воспоминаний.
Однако! Неужели и в самом деле в кургане пользовались каким‑нибудь гипнозом? Хотя, если припомнить о таинственном шепоте и лобном камне, да и обо всем остальном в придачу, там еще и не такие чудеса должны происходить. Но сомнения и незнания мешали.
– Почему же тогда там так много художников?
– А это те, у которых таланта нет, – захихикала подружка. И привела вполне логичные примеры: – Вот ты видишь этот стол, и я его вижу, но ведь нарисуем мы его совершенно по‑разному. Или дерево какое – смотришь на него, и совсем по‑разному рука карандаш водит. Поверь, все знаменитые и талантливые художники уже давно прошли обряд гипны и в курган даже не заглядывают больше. Любую деталь интерьера и так нарисуют.
– Любую деталь? – Это меня не на шутку заинтриговало. – А ты почему не пройдешь гипну? – Вот, и тут вполне понятное и легкое слово в сочетании какого‑то обряда. Может, сразу и разберусь в его сути?
– А зачем мне? Курган всегда под боком, и каждый раз новое развлечение. Да и денег всегда жалко, все‑таки одна и восемнадцать версов.
Кажется, на этот раз я довольно отчетливо расслышал каждое слово, но суть денежного эквивалента в виде какого‑то верса от этого понятнее не стала. Поэтому я просто вновь раскрыл мешочек с серебряками и положил на стол:
– Для нас двоих хватит?
– Конечно! – последовал ответ без тени сомнения. – Но я не хочу.
– Тогда и я не соглашаюсь.
– Борей, ну что ты как маленький? – удивлялась Мансана. – Зачем мне обряд гипны, если я и так там каждый камень на память знаю?
– Я так хочу. Это будет мой подарок, – настойчиво твердил я.
– Ха! Тоже мне подарок! – Она капризно пожала плечами. – Ты лучше мне что‑то полезное подари, а не то, что у меня уже есть давно и много. Тем более я талантов художника не имею.
А ведь верно красавица заметила! Чего это я так боюсь? Если мне и в самом деле удастся запомнить все нужные мне рисунки, то, может, это ускорит мои изыскания по поиску выхода в свой мир Земли? Надо будет только еще раз поспрашивать да присмотреться перед самим обрядом. Пусть меня даже дебилом или придурком посчитают, но рисковать чем‑то опасным не стану.
Пока воспользуюсь другим моментом:
– Тогда отбери нужную сумму для меня одного, а остальные деньги мы оставим в номере. Чего тяжести таскать.
Просьба Мансану совсем не удивила, и, кажется, такие поручения ей начинали нравиться. Потому как она еще и лишку какую‑то прихватила со словами:
– Там есть место, где соки продают, если жажда замучит – напьемся.
– Что бы я без тебя делал! – восклицал я с восторгом, запирая дверь на ключ и ловя бесстыжий поцелуй в губы.
Тетушка Лидия встретила нас несколько удивленно, словно мы вернулись невероятно скоро. Однозначно здесь женщины никогда не терялись и пользовались своими слабостями, как им приспичит. Даже на такого карлика, как я, покупательница нашлась, и это вызывало у всех нас видящих вполне положительную реакцию. Может, я и тут не все догоняю?
Но завернутые в большую тряпочку хлебелы нам тетушка вручила молча, быстро погасив лишние эмоции на лице.

Глава двадцать первая
Обряд

Пока шли к воротам кургана, я растолковал девушке о своих сомнениях:
– Пойми меня правильно, я в твоих словах не сомневаюсь, но, может, ты и сама заблуждаешься? Тут говорят одно, мой учитель утверждал другое. А правда может оказаться посредине. Поэтому очень тебя прошу не выставлять меня перед хранителем полным идиотом, а просто так деликатно попроси его рассказать о самом обряде. Хочу его точку зрения на это все услышать.
– Да ладно, – пожала плечиками Мансана. И когда мы разыскали дядюшку Круста, она показала всю глубину своей «деликатности»: – Вот Борей хочет пройти гипну, но очень боится, что память потеряет вообще или в дурачка превратится.
Вполне могло случиться, что суть деликатности я не смог донести в местных филогизмах, поэтому и пришлось терпеть радостный смех одного из старших хранителей. Хорошо, что это еще происходило относительно наедине, и нас не окружала толпа болтунов и любителей позубоскалить. Но, заметив, как я хмурюсь, мой первый в этом мире покровитель стал серьезным:
– Тут нечего бояться, Борей. Мы только для этого и находимся здесь, потому как охраной занимаются хранители с посохами. Наша задача как раз и заключается в том, чтобы накопить во всех трех орудиях обряда достаточно силы, а уж потом эта сила помогает паломнику, желающему увековечить в своей памяти красоты Сияющего кургана.
– Но это не больно?
– Разве ты видел людей с перекошенными от боли лицами?
– Нет. А времени сколько надо?
– Сколько ты пожелаешь. Исследуешь пять панно и выйдешь – запомнишь только их. Выйдешь из кургана с последними посетителями – запомнишь все, на что падет твой взгляд внутри святыни.
Неплохо может получиться. Оставалось выяснить только маленький нюанс:
– И вы тоже будете знать запомнившиеся мне картины?
– Ни в коей мере. Только ты будешь ведать свои воспоминания, какие тебе под взор попадут. И это личное дело каждого идущего на обряд паломника. У каждого из вас свое видение, свои цветовые ощущения, свои навыки рисования. – Он одобрительным жестом указал на мой украшенный кортик, явно догадываясь, что я решил служить богу искусств Китоврасу. – Вот потому и удивляют порой художники именно своим видением давно изученных или рассмотренных панно, статуй или картин с монументами. А мы при обряде служим только источниками общей силы.
– Понятно. Тогда я готов. Что надо делать?
– Давай свои руки.
Когда я их протянул вперед, Круст снял со своих запястий широкие браслеты и надел на мои. Толщина наших рук смотрелась до смешного обидно, но огромные ладони чуть задержались, и браслеты словно сомкнулись. Даже вроде как легче стали.
– Вот и все, можешь отправляться.
– А деньги?
– Заплатишь при возвращении браслетов.
И мы заторопились к ближайшему панно. Мысль, конечно, странная мелькнула, что могут ведь и разные людишки попасться: и денег не заплатить, и браслеты умыкнуть. Но я даже сам рассмеялся от таких дум: никто не посмеет выйти из кургана с украденным! Подобных дегенератов надо уничтожать еще на подходах к этой святыне. Да они и сами сюда побоятся сунуться.
Дивные мысли.
Еще более сомнительные размышления касались самого обряда. Ощущая успокаивающую тяжесть браслетов на запястьях, я пытался себе представить, насколько все происходящее правда и как вся система будет работать. В первом же зале присмотрелся внимательно к панно, потом закрыл глаза и помотал головой. Чуть позже попытался вспомнить увиденное. Получалось совсем не то, что ожидалось. То есть – как всегда в подобных случаях. Но чтобы в мысленном воображении предстала ясная и четкая картинка – как не бывало.
Обманули? Или что‑то не срабатывает?
Причем свои сомнения я не постеснялся сразу высказать стоящей возле меня Мансане. На что она с видом стоика пояснила:
– Так картинки у тебя только завтрашним утром в голове уложатся, а пока тебе надо как можно больше успеть осмотреть.
Ладно, раз такое дело, то следует поспешить. В крайнем случае если и обманули, то завтра опять приду с альбомом и продолжу вчерашнюю работу. И стал работать. Причем с девушкой договорился сразу и настоял на этом категорически:
– Значит, так! Ты сидишь в этом зале и спокойно меня ждешь. А я бегом обследую все прилегающие проходы, и мы двигаемся дальше.
– Там ведь ничего интересного, поверь мне! Зачем тебе эти переходы и мрачные тоннели?
– А вдруг и там есть статуи, о которых ты не знаешь?
– Я все знаю!
– А я хочу сам это проверить! – Меня ничто и никто не мог поколебать. – Жди и не мешай, я быстро!
Вот так мы и двигались то рывками, то сильно ускоренными рывками по слабо освещенным тоннелям. Наверное, в истории и такие придурки встречались, которые тратили таинственные силы на изучение самого лабиринта, но наверняка никто из них не пытался запомнить тотальное расположение переходов и почти невидимые простому глазу выгравированные на камне странные рисунки. Кстати, я почему‑то чувствовал свое решение не спрашивать хранителя про рисунки правильным. Не знаю почему, но мне показалось, что он и сам не ведает про наличие изобразительного искусства в мрачных, почти неосвещенных переходах, а уж про сами точки перехода в иные миры вполне возможно, что и самые древние по возрасту хранители не догадываются.
В общем, я метался по лабиринту, словно спешащий на пожар пожарник. Разве что часа через три я сломался и дал возможность Мансане покормить меня хлебелами. И не пожалел. И наелся, и на чудо очередное полюбовался.
Дело как раз происходило в самом главном зале, где на лобном камне стоял монумент из огромных щитов. И нам несказанно повезло увидеть нового кандидата в хранители и послушать торжественную музыку. Как потом мне прошептала спутница, подобное происходит редко: раз в лутень. Жаль только, я сразу не понял, что такое лутень – неделя, месяц или квартал. Причем несколько растерянного и бледного мужчину, который приближался осторожными шагами к лобному камню, заметили все и сразу. Понимали, видимо, что просто так ни один человек не рискнет приблизиться к самому таинственному и неприступному месту кургана.
В полной, повисшей тишине мужчина таки донес свои пальцы до камня, тот сразу налился внутренним светом, и грянула музыка огромного симфонического оркестра. Нет! Сразу десяти преогромнейших оркестров! Настолько великолепная кантата сотрясала каждую клеточку тела, настолько сама музыка выдавила из сознания все постороннее и ненужное, настолько любой слушатель забывал даже самого себя.
Стихло все так же неожиданно, как и началось, и обыденная мирская суета наполнила гомоном огромный зал. Понятно, что каждый спешил обменяться полученными эмоциями если не со знакомыми, то просто с ближайшими соседями. Я тоже и прислушивался, и сам пытался что‑то высказать, размахивая местными аналогами бутербродов, как дирижерской палочкой.
Поэтому и не заметил, как мужчина, инициировавший звучание музыки, куда‑то ушел. Да и хранителей после этого в зале монумента стало намного меньше. Скорее всего, подались на беседу с новым потенциальным коллегой. Потому как Мансана напомнила мне, что подобных людей еще и уговаривать приходится. Порой очень долго и без толку. Да оно и понятно: у каждого взрослого человека к моменту паломничества или пусть даже сотого посещения этого места уже давно налажена личная жизнь: семья, друзья, работа и увлечение. Как всегда и везде.
Доедал хлебелу я уже на ходу, потому что понял, сколько времени потерял, и ужаснулся объемам остающегося осмотра. Так что моя поводырь оказалась в итоге просто незаменимой: без нее я бы и запутался, и сто раз в одно и то же место бы заглядывал, и в финале огромную часть лабиринта просто бы упустил из виду. А так Мансана меня заверяла, что я побывал практически везде. Только лишь сильно сокрушалась, что на самые красивые и огромные панно я бросал лишь поверхностные, короткие взгляды:
– Ну разве ты сможешь так быстро запечатлеть картинку всего многоцветья? Тем более что огоньки двигаются и каждый раз меняют изображение.
– Ничего, если во мне есть талант художника, то ему и такого взгляда хватит, – утешал я свою подругу, уже после расчета и возвращения браслетов выходя из кургана на площадь, освещенную закатными лучами. – А если нет, то и печалиться не стоит.
– Пойдешь ужинать?
Только тогда припомнилось, что моей любовнице еще и работать надо. Следовательно, я могу короткое время побыть сам и полистать историю этого мира. А если еще и схитрить чуток…
– Уф! Словно по горам набегался, – пожаловался со вздохом. – А ведь ночью я жду одну гостью, надо бы силенок подкопить.
Нет, не все шутки местные красавицы понимают! Мансана сразу нахмурилась и стала краснеть, а в ее тоне появились странные нотки:
– Что за гостья?
– Работает в харчевне нашей пейчеры во время завтрака и ужина, – стал я перечислять скороговоркой, опасаясь, что беда может случиться слишком быстро и неожиданно. – Зовут ее Мансана, она самая лучшая, обаятельная и добрейшая и сегодня с утра мне в кровать принесла обалденный завтрак.
И с облегчением выдохнул, заметив, как красавица расслабилась и начинает улыбаться:
– Ну ты и шалунишка!..
– Да? Тогда, может, ты мне и ужин принесешь?
– А ты сомневаешься? – прыснула она смехом. – Иди и спокойно отдыхай, я тебе все принесу.
Словно на крыльях, я понесся в номер, сбросил опостылевший и набивший мне синяки на ногах кортик и с вполне понятным вожделением ринулся в отхожее место. Даже по всем скромным прикидкам, у меня получался час свободного времени для самообразования.
В каком же я оказался шоке, когда, вернувшись в номер и только успев усесться за стол, услышал нетерпеливые удары ногой в мою дверь. Опять зашвырнув книгу на шкаф, я открыл замок и обалдел: моя новая подруга привезла ужин на две персоны на столике с колесиками и обрадовала меня с порога:
– Ура! Меня сегодня отпустили! Ты рад?
– О‑о‑о! – простонал я, закатывая глаза якобы от счастья и восторга.
Она, правда, высказалась немного иначе, вроде как отгул за отпуск или наоборот, но сути это уже не меняло. Опять в тот вечер и в ту ночь история осталась нечитаной, а я – не выспавшийся. Вот и схитрил, вот и отдохнул. Знал бы заранее, как оно обернется, в столовой бы сделал вид, что вышел на улицу и сейчас вернусь, а сам…

Глава двадцать вторая
Паутина привязанностей

Утром, еще как следует не проснувшись, я почувствовал мерное дыхание Мансаны у себя под ухом, но шевелиться не стал. Как и скидывать ее тяжелую руку со своей не совсем богатырской груди. А сразу стал копаться в памяти, отыскивая в себе новые способности. И еле сдержал восторженное мычание! Достаточно мне было вычленить определенный участок лабиринта, как он представал перед мысленным взором с фотографической точностью. Феноменально! Поразительно!
Про все маленькие гравировки и обозначения миров говорить не приходилось: отныне в памяти запечатлелись даже некоторые мелкие огрехи в этих мини‑произведениях. Например: там не пробилась линия на всю глубину, здесь откололся бортик выемки, а в том месте чуток рисунок запачкала старая, засохшая субстанция непонятного происхождения. Популярнее сказать – обычная грязь. Да‑с! Дамы и господа! Этот обряд гипны – и в самом деле невероятно уникальное, баснословно ценное изобретение местных умельцев. Вернее, не так умельцев местных, а правильнее сказать будет – умельцев, построивших Сияющий курган. Та еще тайна! И сумею ли я когда‑нибудь приблизиться к ее разгадке?
Кажется, внутренние потрясения моего тельца таки разбудили девушку. Дыхание ее стихло, и вскоре она ласково спросила:
– Борей, ты не спишь?
– Нет, радость моя. – Чего притворяться, если уже и так не засну. – Проголодался что‑то, да и в одно место наведаться надо.
– И я уже умираю! – призналась она, на четверть задействовав мощность люмена и с детской непосредственностью облачаясь в мой халат. – Я первая.
И выскочила из номера, так и не признавшись, от чего ей грозит смерть. Но я и сам догадался, приподнимаясь с тяжелым вздохом и грустно посматривая на оставшиеся на столе объедки. Надо будет на все сто процентов использовать утреннюю отлучку Мансаны на завтрак и все‑таки заглянуть в эту чертову историю местного мира. Да и вообще желательно что‑то придумать такое, чтобы и в течение дня симпатичная проводница мне на хвост не присела.
Когда теплый халат опять достался мне и я отправился на утренний моцион, то некоторые мысли в голове по нужной теме созрели. Раз уж я притворяюсь художником, то надо воспользоваться поводом остаться наедине и настоять на своем желании заниматься первой конкретной апробацией своих талантов в полном одиночестве. Замечательная идея!
Но, вернувшись в номер, я внутренне опять загрустил. Планы опять корректировались обстоятельствами сильнее рассудка: обнаженная и соблазнительная Мансана в бесстыжей позе лежала на кровати и призывно манила к себе пальчиком. Набрасываясь на нее, я утешал себя мыслью, что это не надолго и вскоре я таки стану свободен.
Как бы не так! Час наших забав прошел, и, уже отдыхая, я сглупил, задав свой вопрос сожалеющим тоном:
– Тебе пора идти на завтрак?
– Ну что ты, мой сахарный! Как я посмею тебя огорчить, оставляя одного? – с нежностью запричитала моя любовница. Она явно радовалась возможности и меня порадовать: – Я ведь тебе обещала подарки, и я твоя! Делай со мной что хочешь!
Что хотела, то и делала она, начав пылко со мной целоваться и потянувшись ручками во все доступные ей места. Пока я интенсивно пытался включить соображаловку, меня выручил определенный, скорее, даже условный стук в дверь.
– Завтрак! – сорвалась с меня Мансана, погасила свет и только после этого приоткрыла дверь. Под аккомпанемент заговорщицкого шушуканья и женского хихиканья она обменялась со Светией столиками на колесиках и вкатила внутрь завтрак на две персоны. Причем довольно обильный завтрак.
Да она что, смерти моей хочет?! Я, конечно, парень выносливый, и у меня ничего до дыр не сотрется и не отвалится, но ведь и делами архиважными надо заниматься. Нет! Пора хватать бразды правления ситуацией в свои руки и выправлять «перекосы на местах».
Пока моя симпатия в темноте катила столик к столу, а потом пробиралась на кровать и с растерянностью ощупывала остывающее место, я уже наполовину оделся и на полную силу включил люмен. А потом беспардонно метнулся к столику.
– О‑о! Какая прелесть! – с шумным восторгом принюхивался я к доставленной пище. – Ты меня спасла от голода!
Пришлось красавице вставать и тоже присоединяться к ранней трапезе. И хоть она это делала без единой детали одежды на теле, я вполне умело задавил свои инстинкты самца и стал деловито обрисовывать предстоящие на сегодня планы:
– Значит, так! Обряд сработал, за что тебе отдельное спасибо сейчас и более существенно – чуть позже, когда доберемся до магазинов. А сейчас, – при этом я не забывал за обе щеки уплетать блины и запивать их сметаной, – я срочно вознамерился проверить свои способности и нарисовать первый холст. Для этого попрошу тебя сбегать в магазин и купить подрамник, краски, кисти и все необходимое. А потом я уединяюсь для рисования. По магазинам мы прогуляемся после обеда, так что заранее продумай, какой подарок тебе хочется больше всего.
Горькая пилюля расставания, пусть и короткого, но подслащенная обещанием подарка, все‑таки оказалась проглочена, и девушка стала одеваться. Но и она оказалась совсем не так проста, как мне иногда казалось.
– Борей, а разве художники рисуют в таких помещениях? – Она обвела ладошкой мой номер. – Ведь нужен свет дневной, и много.
– Ну да, ну да. А что делать? За неимением оного и так сойдет.
– Но ты бы мог отыскать для своей работы иное помещение, где много света.
– Представляю, во сколько мне это выльется.
– Разве вопрос у тебя упирается только в средства? – последовал коварный вопрос.
– Увы! Они тоже не беспредельны. – Тут я пролетел с поспешным признанием.
– Да‑а, подобные комнаты очень дорого стоят.
– Вот видишь!
– Но ты забыл обо мне и о моей семье, – многозначительно заворковала девушка.
– При чем тут твоя семья? – несколько запоздало стал напрягаться я.
– Сейчас одеваемся, и я тебе все покажу! – тоном колдуньи‑снегурочки пообещала моя пассия, теперь уже молниеносно завершая свое облачение в одежды. – Поторопись! Не пожалеешь!
Ну вот, опять развитие событий ускользает из‑под моего контроля. Придется быть построже и разыграть из себя рассерженного творца, которому бестолковая женщина не дает сосредоточиться на создании шедевра. Благо, что и такие роли в многочисленных спектаклях мне приходилось играть чуть ли не ежедневно.
– Да что это такое! – Я со стуком поставил на стол пустой кувшин из‑под сметаны и тщательно вытер рот салфеткой. – Неужели я не могу спокойно порисовать? У меня прямо перед глазами стоит один рисунок, и я чувствую, что его немедленно надо запечатлеть! А ты!.. В такой момент!..
Словно чайка над гнездом, Мансана забегала вокруг меня, боясь притронуться пальчиком.
– Ну чего ты, Борейчик, сердишься? (Ну вот, и тут это классное имя уменьшительным сделала!!!) Я ведь как лучше хочу, поверь! Думала, сюрприз будет, но если хочешь, сразу расскажу. – Я даже подумать не успел, хочу ли, как она стала рассказывать: – Мой прадедушка художником был, и у него под крышей мастерская осталась, самая лучшая и светлая в нашем доме! Ты только увидишь и сразу оттуда выходить не захочешь. И самое главное, там и красок, и кистей, и холстов – тебе на полжизни хватит. А уж какой вид оттуда открывается на столицу, очуметь! Мы туда специально сами ходим, на курган и на порт полюбоваться. Идем, идем, мой сахарный! Ну, чего сидишь?
Вот незадача! И как теперь от этого уникального предложения отказаться? Ведь не поймут, вся семейка Барсов не поймет! И уж точно заподозрят невесть в чем. Злость не проходила, растерянность продолжалась, но что‑то ведь отвечать следовало:
– Ненавижу, когда мое имя так коверкают.
– Извини, Борей, это я нечаянно, чисто ласкательно.
– И я настроился работать в номере.
– Да ты только взгляни разок на комнату, не пожалеешь! Все равно время бы потерял: пока я бы краски и кисти с холстом принесла. А там я тебя одного оставлю, и сразу можешь приступать к работе.
В логике ей не откажешь. Умеет убеждать и уговаривать. Да и у меня уже некоторые соображения насчет ее предложения появились. Почему бы и не воспользоваться? Книгу я спокойно беру с собой в своем рюкзаке и камеру прихвачу, сниму общую панораму города. Потом сделаю пару мазков или просто нанесу грунтовку на холст и преспокойно займусь чтением.
Решено. Делаю вид, что согласился. Но нехотя, нехотя.
– Даже не знаю. Неудобно как‑то пользоваться твоей щедростью.
– Обижаешь! Между нами столько всего хорошего, – с обидой надула губки Мансана.
Но я не повелся:
– Да и краски денег стоят, и холст, и все остальное.
– Ничего страшного. – Кажется, у нее на все ответ был готов заранее. – Что используешь – потом купишь и вернешь на место, если уж ты такой щепетильный. Хотя если оставишь свою картину в знак расчета, то отец тебе еще и приплатит.
– Ох! А вдруг я бесталанный?
– Мне кажется, с твоим характером ты и эту трагедию переживешь, – уже весело хихикала девушка. – Топиться в Лияну точно не побежишь!
Умная девушка. И как только такая в харчевне работает прислугой? Или у них это семейный бизнес и она просто так помогает? Вот и отгулы ей дали, и вообще слишком самостоятельной и независимой выглядит. Ладно, с ней позже выясним, а как вот незаметно некоторые мелочи, книгу по истории, а то и обе с собой запаковать?
С кряхтением кивнул головой:
– Ладно, пойду взгляну.
– Молодец! – И град счастливых поцелуев на шею и щеки.
– Только мне собраться надо.
– Я отвернусь!
– Хм… А вдруг подсмотришь?
Видать, она подумала, что я для нее хочу очередную сладость приготовить, потому что с готовностью выскочила за дверь и уже из‑за нее похвасталась:
– Когда мама с сестрой попробовала твой шоколад, то сказала: «Подобной прелести никто не умеет готовить в столице и ее окрестностях. Вот если бы открыть производство подобных сладостей! Твой Борей бы стал самым богатым и прославленным!» А ты знаешь, какая моя мама умная и сообразительная?
Ага! К чему бы это странное местоимение «твой»? Мечась по комнате и собирая нужные вещи в маленький, купленный позавчера рюкзачок местного пошива, я пытался осознать некие странности в подобных разговорах. Хотя в первую очередь обратил внимание на обещанное богатство. А что, если отыскать в этом мире зерна какао, то можно и замутить неплохой бизнес. Во вторую очередь – решил пошутить:
– О! Я думал, у тебя только папа есть. А оказывается, еще и мама с сестрой. Чудеса!
На этот раз шутка прошла на ура, и за дверью послышался серебристый смех:
– А про братьев моих близняшек забыл? Еще и старший брат есть, на три года старше. А сестра самая младшая, ей только десять исполнилось.
Кортик я брать не стал, слишком он мешал и вчера доставил невероятно много мучений. Последний раз окинул номер взглядом, не забыл ли чего, и, поправляя рюкзак на спине, вывалился в коридор со словами:
– Десять? И тоже такая красавица, как ее сестра?
– Нет, – веселилась польщенная комплиментом Мансана. – Еще красивее!
– Неправда, красивее не бывает! – несло меня поднимающееся настроение.
А что, жизнь прекрасна, я сыт, одет, обут и даже полностью удовлетворен в своей сексуальной ненасытности. А скребущееся чувство беспокойства о брошенных, покинутых, возможно, навсегда родителях пока еще меня сильно не гнетет. Время есть, процесс пошел, глядишь, и отыщется какой‑нибудь выход. Ну а не отыщется – вот тогда и буду горевать, вспоминая свои любимые детальки и боготворимую сгущенку. Хотя если хорошо подумать, то и здесь сгущенку можно запустить в производство и тоже на этом хорошо заработать. Если кто раньше не придумал, конечно. Надо будет поинтересоваться.
На выходе из пейчеры собралось как никогда много народу. Специально, что ли, нас поджидали? И распорядитель с тетушкой Лидией (похоже, жена); и дядюшка Круст (чего это он не на работе?); и Светия с еще какой‑то подругой (неужели Мансану выгнали за прогулы и нашли ей замену ☺); и около десятка роящихся постояльцев (никак ярмарку тут устроили или собрание?). И все они, словно по команде, замерли, примолкли и уставились на нашу парочку. Уши у меня чуть от жара не отвалились, пока я проходил мимо всех и прижатием кулаков к плечам отвечал на приветствие знакомых. Ну еще бы: ведь этой ночью крики раздавались еще более громкие и бесстыжие. Порой у Мансаны совсем крышу сносило от удовольствия. А мне самому в тот момент было все фиолетово. Зато сейчас…
Уже в тоннеле я покосился на спутницу и поразился: личико выглядело счастливым, надменным и несколько вдохновенным. Словно это не мне, а ей предстояло нарисовать шедевральную картину. А может, она уже давно нарисовала?
Оглянувшись на приемную, поинтересовался:
– Чего это там так много народу собралось?
– Заняться им нечем, – фыркнула моя симпатяшка. – Вот слухи и распускают.
Значит, и в этом мире существуют аналоги земным сплетням и пересудам, и нашу парочку тоже усиленно взяли в оборот. Только удивительно, почему это моя новая подруга держится так гордо и самоуверенно? По моим понятиям, она уже давно должна была забиться в свою комнатку и плакать там от стыда и отчаяния. Боясь показаться на люди. А этой – хоть бы хны!
К дому рода Барсов мы дошли за пару минут, и уже на подходе девушка стала показывать, кто, где и с кем живет:
– На втором этаже слева живут Емлян с Лидией и четверо их деток. Справа – моя тетушка Майка, папина сестра. У них там семейка в двенадцать человек. На третьем – кузен Владар и его теща со своими дочками, дед Славес и мамина тетя Гала. Магазин фруктов, скорняжная мастерская, ювелирная кузня и кондитерская на первом этаже тоже нашему роду принадлежат.
О четвертом этаже ничего сказано не было, из чего я догадался, что кухарка живет под самым чердаком и нам придется тащиться вверх по лестнице. Но и здесь оказался приятно поражен: по центру каменного колодца с лестничной эспланадой имелся вполне приличный лифт, в который мы и вошли.
Гудение моторов я не услышал, но тросы натянулись и подались вверх после нажатия такой вполне себе в земном стиле кнопочки.
– А‑а‑а… Как оно?.. – замахал я ладонями, вопрошая, что или кто тянет кабину лифта вверх.
Мансана дернула плечиками, удивляясь очевидному:
– Сила шуйвов.
Опять эти шуйвы! Неужели и в самом деле модифицированные в сознании обывателей техники? Возможно, модифицированные до божественности? Или здесь какие тайны, совершенное неизвестные самим пользователям? У нас, например, тоже любую бабку спроси: что тянет лифт вверх? И любая ответит: электричество. Разве что одна из ста скажет «Моторы», а одна из двух сотен поправит: «Нет, тросы!»
Надо будет следующую книгу купить с определенным названием: «Сила шуйвов и с чем ее едят». Иначе без пузырька валидола, как говаривала моя покойная бабушка Марфа, не разберешься.
Ну и наверху случилось то, чего я больше всего не ожидал: меня стали «грузить». Причем так основательно, крепко «грузить». Началось с того, что на звук открываемой двери (кстати, никаких ключей или замков я не заметил) в коридор выскочила милая девчонка лет десяти, всего лишь на пять сантиметров ниже меня ростом, и счастливым голосом заверещала:
– Ура! Манса жениха привела!
– Манса?! – перекосило меня от противоречивых мыслей.
И первый раз я заметил, как моя любовница жутко и быстро краснеет. Кажется, поведение сестрички и ее смутило до глубины души, и она с крайней растерянностью залепетала:
– Не обращай внимания, это меня так дома называют. – Но ведь не это было главное, и она это осознавала: – А сестренка моя такая шутница, такая шутница! Да и принято у нас так встречать любую парочку, в дом входящую. Ну понимаешь, традиция такая.
– Странно, – проворчал я, присматриваясь к застывшей в боевой готовности малявке. – Не слышал о таких традициях.
Девчушка уже и рот приоткрыла, чтобы опять обрадовать какой‑нибудь необычной традицией или обрядом, как Мансана с тяжелым металлом в голосе пригрозила:
– Басна! Веди себя прилично! А не то пожалеешь!
Какие там уговоры были между сестрами, мне неведомо, но с той поры младшенькая от меня не отходила ни на шаг, проедала дырки глазами, но молчала, как белорусский партизан, переодетый в гитлеровскую форму.
Зато появилась мама семейства, и пришлось чинно пройти процедуру знакомства и выдержать с честью комплект приличествующих данному случаю вопросов. Затем по одному стали сходиться братья, а когда я уже мечтал сбежать куда глаза глядят, появился и отец семейства. Пришлось и с ним знакомиться, отвечать на вопросы о дальней дороге и о делах, благоустройстве и проблемах в дальних Пимонских горах. Да еще и давать косноязычные пояснения по поводу моего странного произношения.
Да что это такое?! Они что, нигде не работают и не учатся, или сегодня выходной? Или они специально собрались домой и в самом деле устраивают какие‑то смотрины? Что за неожиданная интеллектуальная беседа?
На это ушел час. Неожиданно исчезнувшей Мансаны все это время не было, но когда она появилась, моя радость оказалась преждевременной:
– Папа, мама, приглашайте Борея завтракать, стол накрыт.
Ага! И порисовал, и на панораму полюбовался, и историю поучил.

Глава двадцать третья
Путаница

Стол оказался сервирован с графской роскошью, и, что самое удивительное, нам подавали и наливали две миловидные служанки. Какого тогда спрашивается ангелочка Мансана работает кухаркой в харчевне? Значит, и там у них точно семейный бизнес, в котором родственнице не зазорно и постояльцев обслужить. И с подносом к ним в номер заглянуть. Может, и ко мне все началось с простейшего, обывательского интереса? Ведь с кем еще свободнее клиент перемолвится, как не с кухаркой или подавальщицей?
Когда все расселись, я только тогда заметил, что стул мне достался наиболее высокий из всех, я уже не смотрелся как дитято. Да и вина налили в бокалы не только всем взрослым, но и мне. Присмотрелись, как я пробую, и только после этого хозяин дома поинтересовался:
– И как тебе это вино?
К тому времени я выбрал линию поведения грубоватого и бесхитростного парня:
– Не люблю алкоголь, поэтому и не разбираюсь в нем.
– Весьма благоразумные решения, – похвалила мать семейства. – И какого ты Борей, рода?
– Ивлаевых! – последовал мой уверенный ответ.
– И как далеко просматриваются родословные рода Ивлаевых?
– Никогда не интересовался. У нас в первую очередь смотрят, чего человек достиг своими силами, а не состоянием или громким титулом своих предков.
Отец семейства в удивлении покрутил головой и поспешил задать какой‑то вопрос:
– А когда же ты, Борей, собираешься пойти к…
Что‑то он хотел у меня спросить очень важное и касающееся меня лично! Но осекся и деликатно замолчал.
Краем глаза я заметил, как Мансана делает большие глаза и мотает отрицательно головой. И тут же сама пришла на помощь отцу:
– Борей уже был со мной в порту. – И, повернувшись ко мне, пояснила: – Папа там работает, поэтому для него порт – самое красивое место в столице.
Мне, конечно, не доводилось вообще никаких портов лицезреть, разве что по фильмам и специальным телеобзорам, но местную достопримечательность я расхваливать не собирался. Чувствовал, что меня в таком случае надолго затянут в разговор обсуждений. Поэтому просто буркнул:
– Да порт как порт. Вот военные корабли понравились. Особенно флагман.
И опять, оказывается, попал пальцем в самое яблочко. Глава семейства самодовольно заулыбался и похвастался:
– Вот как раз на флагмане я и несу службу императору старшим помощником капитана! – Глядя на мои округлившиеся глаза, рассмеялся: – Что, не похож на скандального старпома? Так вон – подтверждение.
Проследив за его перстом, я уставился в простенок между окнами, на портрет облаченного в мундир флотоводца. Во весь рост. Пышные аксельбанты, знаки различия, галуны, кортик, сабля, прочие блестящие и радующие глаз аксессуары и узнаваемое лицо. На других простенках находились, видимо, славные предки рода Барсов, и почти все в форме высших флотских офицеров. Раньше я вообще на портреты внимания не обратил. Но про них никто мне и не сказал, помня о моей фразе о значимости только нынешних заслуг.
– Хочешь побывать на флагмане? – неожиданно предложил папаша. – Я как раз вскоре туда отправляюсь и мог бы вас прихватить.
И на меня сразу нахлынули все детские желания стать моряком, плавать на таких кораблях, сражаться с пиратами или самому пиратствовать. Ну, пусть не на таких, пусть полностью из железа и с огромными пушками, но такой, как здесь, даже в сто крат лучше и романтичнее.
Поэтому мысли о делах и намеченных планах разом вылетели из головы.
– Конечно! Тем более я заметил, что туда и посетителей пускают.
– Только этого не хватало на имперском флагмане! – посуровел старпом лицом, обращаясь к своей дочери: – Когда это вы там были?
– Проходили мимо позавчера утром, когда осматривали порт, – доложила девушка. – Там и в самом деле по палубам прохаживались какие‑то гражданские.
– А‑а! – Лицо офицера скривилось от неприятных воспоминаний. – Так это по личному распоряжению императора разрешили делегации какого‑то захудалого царства посмотреть на гордость Моррейди. Как они меня достали своим занудным любопытством и расспросами!
– Так ведь я тоже буду о каждой мелочи спрашивать, – без всяких обиняков напомнил я о приглашении с визитом.
– Ничего, тебе можно, – рассудил глава семейства с какой‑то чрезмерной доброжелательностью. – А на все вопросы ответит юнга. Приставлю к вам самого шустрого и сообразительного, и он все до последнего комингса покажет.
Опять‑таки это местоимение во множественном числе. Кого он имел в виду? Видимо, мой вопрос так хорошо читался на обращенной к девушке физиономии, что Мансана ответила сразу:
– Мне папа тоже давно обещает экскурсию, так что мы пойдем в паре.
Хотел было я припомнить бытующее на Земле поверье, что женщина на корабле – к беде, но, пока нужные слова подбирал в уме, красавица сама напомнила и мне и родным:
– Так ведь Борей сейчас собирался немного порисовать в мастерской прадеда!
– Так проводи его, пусть рисует, – пожал плечами ее отец. – А сама тем временем переоденься в форму юнги и забери под берет аккуратно волосы. У вас в распоряжении еще… – Новый фокус для тупого землянина! Ладонь уверенным жестом достает из кармана некоего подобия френча блестящую луковицу часов, раскрывает их, и слышится уверенный голос: – Кар с четвертью! Как раз все успеете.
Опаньки! Вот и первые часики. Как бы еще до них добраться, в руках покрутить да в этих самых карах разобраться? А то мозги сломать можно, пытаясь при разговоре угадать, когда кивать, а когда отрицать надо. Но скорее всего, кар – это около часа, а то и больше. Иначе как бы я мог за более короткое время что‑то нарисовать?
На том завтрак и закончился, хотя несколько вкусностей я в себя затолкать успел. Да и пиалу со сметаной опустошил, нисколько не смущаясь приподнятых бровей хозяйки домашнего очага. Как это ни странно, но никто из детей даже полусловом не обмолвился о своих желаниях тоже побывать на корабле, хотя по умоляющим взглядам братьев‑двойняшек было легко заметно, как им тоже хочется на эту экскурсию. Видимо, старпом и дома умел поддерживать строгую дисциплину среди своих деток. А может, их заранее успели предупредить: экскурсия только для гостя и ради гостя. Солидный дядька! Да на флагман другого человека и не возьмут старпомом.
Но почему тогда глава семьи так легкомысленно относится к знакомству своей старшей дочери с калекой? Ведь не может и в голову прийти флотскому, стройному и красивому офицеру иметь внуков от такого недоросля, как я. Ни он, ни его жена вроде на сумасшедших не похожи, жалостью и состраданием ко мне не изнывали и за время разговора смотрели на меня вполне как на нормального парня.
В голову, правда, закралась одна сумасбродная мысль: при переходе на меня легла маска изменения личины, и теперь я смотрюсь так, словно рослый, кучерявый и красивый принц с большой железякой в руках. Но такого не могло быть в принципе и по существу, ведь все меня видели прекрасно, и мой рост распознавался даже с высокой крыши. Недаром ведь оттуда кто‑то кричал по поводу позднего выгула дитяти.
Что‑то тут не так! Знать бы – что именно? И как‑то подспудно я догадывался, что не прозвучавший до конца за столом вопрос – как раз из моей серии разгадок. Но разговор специально увели в сторону. Чем же папаша так хотел поинтересоваться?
На чердак мы поднимались по лестнице втроем, десятилетняя Басна от нас держалась на выверенной дистанции в три шага. А старшая сестра вроде как на младшую совершенно не обращала внимания.
– Борей, заходи и смотри. Правда, здорово?
Действительно: классика жанра! Если мысленно мне и представлялась мастерская уникального живописца, то всегда она виделась именно такой. Вся из дерева, полная тишины, витающих в воздухе красок и величественного очарования. Груды полотен, мольберты, банки с кистями и выпирающие с каркаса крыши толстенные балки. Огромное окно, сразу три люмена, десяток ламп непонятного назначения и несколько десятков свечей, расставленных с подсвечниками во всех местах. И особый колорит создавали навязанные в некоторых особо удачных для этого местах морские узлы. Большие, маленькие, сложные и архисложные.
В последнюю очередь я заметил несколько шпаг или рапир в самых неожиданных местах, лук со спущенной тетивой и два колчана, полные стрел. Видать, прадедушка тоже любил пострелять по местным каркушам. Или как их там? А! Кречи.
Обе сестры очень грамотно выждали и оценили мою первую реакцию, и, только после того как я стал двигаться к окну, Басна захлопала в ладошки и воскликнула совсем не по‑детски:
– Шикарно! Он и в самом деле станет великим художником!
А Мансана схватила меня за руку и потащила к окну с ускорением:
– Смотри!
И я опять надолго замер, рассматривая открывшийся пейзаж города. Отсюда прекрасно смотрелась вся восточная часть столицы, слева кусочек кургана, а справа река и портовые постройки с кораблями и пирсами. В ту сторону я не ходил и не смотрел до того, а ведь там как раз находился самый большой дворец. Далеко вдаваясь в речные просторы, нависая над Лияной, роскошный комплекс казался эдаким огромным плавающим островом, бесстрашно начавшим плавание к океану. От города дворец отделяла стена, своим дальним концом смыкающаяся с главной стеной города, да и сами контрфорсы, уходящие в глубину реки, возвышались не менее чем на тридцать метров и казались неприступными.
Проследив за направлением моего взгляда, девушка подтвердила:
– Императорский дворец. Причем попасть туда в сто раз легче, чем на корабль моего папочки. Хочешь, мы туда завтра отправимся?
– Хочу! – выдохнул я с такой жалостью, что сам чуть не заплакал. Свалившиеся на голову проблемы опять согнули мне шею своей тяжестью. – Только вот вначале бы дела все сделать. Порисовать, потом в кургане еще раз побывать для сравнения, потом… сестер встретить.
– Да что ты их так боишься? – с материнской ревностью набросилась на меня Мансана. – Ты не в горах, здесь тебя в обиду никто не даст.
– Эх! Не видела ты еще моих сестричек, – потух я, но тут же встрепенулся, понимая, насколько у меня мало времени. – Ладно, перед тем как ты уйдешь переодеваться, покажи, чем я могу пользоваться для рисования.
– Да всем! Конечно, только не порть уже готовые картины. Вон там чистые холсты, вон там свободные мольберты любой высоты, здесь – краски и кисти. Если хочешь, можешь воспользоваться образцами и попытаться скопировать. Вот.
Она выхватила из стеллажа одну большую картину с изображением какого‑то зала Сияющего кургана и поставила на мольберт:
– Она незаконченная, но все равно можно по ней ориентироваться.
– Разберусь! – не совсем ласково буркнул я, всем своим видом показывая, что хочу остаться один.
– Убегаю! – двинулась Мансана на выход, а я поспешно подошел к столу, положил на него рюкзак и вознамерился достать книгу по истории. И только в последний момент сообразил, что младшая сестричка осталась на месте и бесцеремонно за мной наблюдает.
Решил и я с ней не церемониться:
– Тебя нигде не ждут?
– Не‑а! – Она сделала паузу и предложила: – Хочешь, я помогу тебе краски разводить? Я умею.
– Не надо, я привык все делать сам и в полном одиночестве.
– Так тебе же будет скучно!
– Нисколько. Можешь идти по своим делам.
– Так у меня ведь нет дел! Или ты не понял?
Что‑то мне подсказывало, что так и ссора может получиться. Поэтому я решил прокрутить одну задумку вначале, а там видно будет. Прохаживаясь по мастерской и заглядывая во все углы, начал издалека:
– И как идет твое обучение?
– Общественное или персональное?
Вот так, Штирлиц! Получите аттестат вашей полной неграмотности. Попробуйте поймать гранату! Оказывается, у них здесь явно разделенное и трудно определяемое с ходу образование.
– В сумме! – брякнул я.
– Это как? – хихикнула егоза. – Шпага вместе с молотом?
Следовало немедленно менять тактику вопросов, да и сами вопросы. Хотя я на двадцать два удара сердца вдруг замер с открытым ртом перед выставленной недоделанной картиной. В ее уголке, где художники обычно подписываются, стоял запомнившийся мне до малейших деталей значок: полумесяц с направленным в него треугольником. Мне мерещится, что ли? Да нет! Даже после моргания значок другого мира не исчез. Что же тут творится? Вроде никто ничего не знает, а тайными знаками чуть ли не на каждом углу торгуют? Или только этому странному прадедушке что‑то было известно? Ну и дела!
Надо немедленно избавиться от этого мелкого надсмотрщика! И срочно осмотреть все наличествующие здесь картины. Я несколько раз вздохнул, успокаиваясь, вспомнил направление моих мыслей до того и начал:
– Хорошо, тогда ответь мне на самые простые вопросы, после чего я их постепенно буду усложнять. Начали?
– Давай! – азартно согласилась малявка.
– Сколько кар в сутках?
– Двадцать.
– А сколько дней в рудне?
– Пять. – Девочка стала хмуриться, подозревая, что над ней издеваются.
– И сколько рудней в лутени?
Ответ последовал с явной неохотой:
– Ну, восемь.
– А теперь шестнадцать рудней раздели на сорок четыре кара и умножь на восемь лутней. Что получится в итоге?
Басна и наморщилась, и скривилась, пытаясь определить подоплеку такой нереальной задачи. Но в итоге оказалось, что соображает она и думает вполне себе здорово, абстрактно и правильно.
– Ты что, телепяк?
Это слово мне уже слышалось пару раз краем уха, и я догадывался, что оно аналогично земному слову «дурак». Поэтому добавил в тон как можно больше ехидства и спросил:
– А что, так сильно заметно, что я летать не умею?
– Да, заметно!
– Тогда полетаем вместе?
До малышки наконец дошло, что я над ней смеюсь, и она обиделась. Хотя опять поступила не по‑детски, вопрошая с укоризной:
– И чего ты такой? Добрый, хороший, а так себя ведешь?
– Хочу остаться один, – посчитал я самым верным сказать правду.
– Ну и оставайся! – Детская обида все‑таки возобладала: Басна показала мне язык и с дробным топотом унеслась вниз по лестнице.
Уф! Наконец‑то! Не теряя ни секунды, я принялся лихорадочно перебирать все законченные и незаконченные картины местного патриарха живописи. Фонарик мне помог в этом деле колоссально, иначе пришлось бы подносить картины к окну поодиночке и там рассматривать таинственные знаки. А они были на всех картинах! Причем, помимо первого вида значка – еще двух видов, хотя явно преобладал полумесяц с треугольником.
Сотни новых загадок и хоровод навязчивых мыслей! Как из них выбраться?
История! Вот лучший проводник среди айсбергов незнания. И я дрожащими руками достал книгу из рюкзака. Но не успел и вступление прочитать, как вновь послышался топот каблучков по лестнице. Наверх поднялась Мансана, просто потрясно смотрящаяся в костюме штатного юнги императорского флагмана.
Заметив мои глаза, расширившиеся от восторга созерцания и досады прерванного одиночества, она прокрутилась на месте, придерживая эфес малого кортика:
– И как я тебе?
– Будь моя воля – сразу бы назначил капитаном! – Мой комплимент стоял рядом с истиной.
– Увы! Ты не император! – Она умильно вздохнула и поправила берет на голове. – Тогда пошли? Ты что‑то успел сделать?
– Как же! Я даже начать не успел. Да и Басна никак уходить не хотела.
Девушка просительно сложила губки.
– Ты ведь понимаешь, что на нее нельзя обижаться.
– Да я не обижаюсь, – фыркнул я. – Но и распускать ее не следует. Построже с ней надо, построже.
– Ты с ней не ссорился? – отчего‑то заволновалась очаровашка.
– А что, нельзя? – прорвалось у меня раздражение. И я увидел, как Мансана начала бледнеть. – Ты чего?
Я даже шагнул к ней, хватая за руки.
– Конечно нельзя! – зашептала она. – Она же вашшуна!
– А‑а? Вашшуна?
Я уже устал скрывать удивление и следить за своим лицом. И кажется, попал впросак, потому что девушка от меня отпрянула:
– Кошмар! Ты и этого не знаешь? Или ее медальона не заметил?
– Мм? Не заметил, – пробормотал я покаянным голосом, пытаясь хоть так вылезть из непонятной мне западни. Хотя на самом деле тот медальон только бы слепой не заметил. Но я‑то думал, что это самое обычное детское украшение, а тут… Что же оно обозначает на самом деле?
Тем более что моя красавица теперь испугалась еще больше. Но ее дальнейший поступок меня изумил вообще до крайности: женская ручка скользнула ко мне в брюки и стала там ласково перебирать мое хозяйство. Пару мгновений я соображал, что происходит. Потом внимательно прислушался к звукам, идущим снизу: к нам никто не поднимался. И тут же моя стать, натренированная самыми дикими ролевыми играми и частенько разыгрываемыми в самых невероятных местах спектаклями, воспарила, как по команде полководца.
А моя любовница шумно выдохнула, расслабилась и заулыбалась от счастья:
– Не прокляла! – Затем чмокнула меня в губы, прекратила меня возбуждать и настойчиво посоветовала: – Но ты все равно с ней поосторожнее! Она уже свою силу знает и может такое учудить, такое!..
Смутные подозрения по поводу общей цели и конкретного объекта «учудения» сразу загрузили мою оперативную систему в башке по максимальному уровню. Что это получается? Эта малявка могла меня проклясть из‑за какой‑то мелочной обиды, и я как мужчина стал бы несостоятельным? Так вот почему Мансана испугалась и побледнела! Так вот кто такая вашшуна и что она может вытворить! Так вот почему меня всего трясет, во рту пересохло, а сердечко стучит через раз!
Мое ухудшившееся состояние заметила и подруга:
– Да не пугайся ты так. Она вообще‑то очень добрая, и ты ей сильно понравился.
Ни фига себе, понравился! Потому и не прокляла, что ли? А если бы построже настаивал на ее уходе? Что бы было? Рыдал бы сейчас над своей несчастной долей вместе с местной кухаркой? Или не кухаркой? Лысый их тут разберет, кто есть кто! Нет бы сидеть себе в своем номере да книжки почитывать, так нет, на секс потянуло! Представляю, что бы со мной сотворили Машка и ее амазонки после опознания во мне полного импотента! Брр!
И на мне мертвом висела бы бирка‑классификация: «Проходимец, застрявший, облажавшийся, ни на что не годный»

Глава двадцать четвертая
Инерция течения

А ведь и в самом деле я чувствовал: надо мной довлеет инерция течения. Куда я только ни пытаюсь свернуть, как только ни пробую отгрести в сторону, а меня тащит в самый водоворот, куда я вроде и не планировал. Нет чтобы настоять на своем, просидеть весь день в номере и узнать об этом мире все самое важное, так я поддался на провокации Мансаны, оказался в кругу ее семьи, довольно странно ощутил на себе все их внимание к моей скромной персоне и даже удосужился попасть в число редких визитеров флагмана императорского флота. А уж о своем счастье избежать проклятия какой‑то мелковозрастной ведьмы я до конца жизни не забуду.
Вот примерно так рассуждая, я и топал в сопровождении стройного юнги за солидным морским офицером в полной парадной форме. Тот, словно ледокол, буравил толпу впереди нас, даже не особо обращая внимание на недовольные отклики себе в спину. Видимо, привык с молодости, что ему уступают дорогу все, кто младше чином. Нам только оставалось держаться за ним впритык и не потеряться в предобеденной сутолоке Рушатрона. Вернее, меня держала крепко за руку более тяжелая и мощная Мансана, а я трепался у нее в кильватере, словно… Нет, неудачное сравнение.
Но как меня ни толкали и ни сжимали сходящиеся за спиной у старпома потоки горожан, я и на ходу старался выведать у своей любовницы хоть какие‑то полезные сведения о ее прадедушке:
– Слушай, а насколько он был великий художник?
– Ну, не настолько знаменит, но достаточно известен. Несколько его картин даже в императорском музее выставлены.
– Вона как! И как он подписывал картины свои?
– Определенным символическим знаком, который ему подсказал Сияющий курган.
– Как это? Курган с ним беседу имел или во время обряда гипны подсказал?
– Святыня шепчет только кандидатам в хранители, – сердилась Мансана, с хрипом вытягивая меня из сутолоки сошедшихся жерновов из людских тел. – Шевели ногами! А во время гипны художник или любой другой посетитель только запоминает.
– Так откуда значок такой странный?
– Не говори глупостей! И не называй волшебный символ каким‑то дешевым словом.
– Да я так, образно.
– Символ удается рассмотреть лишь единицам из посетителей, и чаще всего после этого те, кому повезло, закрепляют увиденное чудо в фамильных гербах или начинают использовать вместо подписи.
– Ух ты! Я об этом и не слышал! – Люблю, когда врать не надо.
– Да куда вам, диким, такое знать, если ты даже медальон вашшуны не заметил.
От воспоминаний о недавно пережитых треволнениях я непроизвольно поежился:
– Да я‑то больше на тебя смотрел.
– Лгунишка! Ты меня даже шоколадом не угостил.
– Так еще не вечер, – напомнил я и крепче сжал ее ладошку. – И как твой дед рассмотрел свой символ?
– Не знаю, он никому не рассказывал этой тайны. Но общеизвестно, что символ показывается своему избраннику только один, максимум два раза, а потом опять впитывается в камень, прячась от взглядов посторонних. Даже заметивший его единожды или дважды больше никогда его не видит.
Мысли опять запрыгали в голове, как теннисные мячики, но я решил уточнить:
– Постой, но я вытащил наугад из стеллажа еще несколько картин, и там уже имелись другие символы. Получается, деду многократно повезло?
И тут же врезался в замершую на месте Мансану, она в упор разглядывала мое лицо:
– Как ты успел рассмотреть иные знаки?
– А что, нельзя было? – изумился я самым естественным образом.
– Да нет, можно… Ох! – Она спохватилась, закрутила головой во все стороны и с досадой даже пару раз подпрыгнула на месте. – Ну вот! Из‑за тебя теперь придется пробираться до корабля самим.
Но флотский офицер заметил каким‑то чудом наше отставание, дождался на углу и вновь потащил за собой как на буксире. А я все равно настаивал:
– Ты мне так и не ответила!
– Ладно, отвечу, только это чисто семейная тайна и не для посторонних ушей.
– Буду нем как могила! – Мое обещание чуть опять не привело к полному ступору в движении, правда, мы уже вышли на набережную и теперь двигались вполне свободно.
Девушка усмехалась:
– Интересные у тебя клятвы.
– И все‑таки?
Видя такую настырность, моя гид сдалась:
– Еще два символа прадед рассмотрел перед самой смертью. Поэтому и подписал ими только несколько незаконченных картин. Мало того, умирая, он завещал эти картины не продавать, а символы использовать только правнукам после взросления и только при твердой уверенности, что те никому больше не принадлежат. Чего‑то он сильно боялся, может, того, что эти символы уже существовали? Да так и выяснилось совсем недавно, что один символ уже издавна существует в гербе одного рода. О втором пока ничего не известно.
– Все равно не понял. То есть единицы видят что‑то, а тысячи и тысячи других людей ничего не замечают?
– Верно.
– Даже хранители не видели этих знаков?
– Даже они.
Вот тут я и запаниковал. В моей памяти отчетливо запечатлелись все залы, все проходы, все до единого знаки и их так называемые контрфорсы в виде стрелок и полукругов. И все это, нажитое и обследованное непосильным трудом, сбитыми коленками и шишками на лбу, все это вдруг окажется миражом? Или откровенным издевательством со стороны всевидящих Грибников? Я просто буду орать от ярости, если прибегу на любое знакомое место, особенно на то, откуда я тут появился, а там вместо вожделенной символики – вульгарная дуля, которая, цитирую, «впитывается в камень, прячась от взглядов посторонних».
От подобных мыслей я стал внутренне полным неврастеником.
Скорее всего, именно эти переживания и размышления практически смазали, затмили мой первый час пребывания на уникальном корабле. Но на втором часу я отошел, расслабился и предался незабываемому удовольствию. Юнга нам и в самом деле попался молодой, задорный, знающий и смешливый. Он с таким жаром, страстью и безумной любовью рассказывал обо всем, на что падал мой взгляд, что я и сам влюбился во флагман императорского флота навсегда и бесповоротно. За следующие два часа мы облазили все, куда я мог протиснуться, и ощупали все, куда дотягивалась моя короткая ручка. Даже Мансана к итогу этой экскурсии выглядела словно выжатый лимон и старалась шланговать на последних метрах дистанции, как только получится.
Поэтому гид‑юнга довольно вежливо предложил девушке пройти в каюту отца и там освежиться. Не знаю, что он имел в виду: может, просто отдохнуть, а может, там и в самом деле имелось нечто вроде душа, но Мансана сразу воспользовалась предложением и сбежала. А меня, зная, что я с ним одногодок, парень заволок в матросский кубрик, полез в рундук и показал свои рисунки морских баталий. Увы, тут его дар сильно не дотягивал до влюбленности в море и корабли. Я даже в детстве лучше рисовал и, как ни старался, не сумел выдавить из себя ни единого слова похвалы. Но молодой матрос не унывал и даже сам над собой посмеялся:
– Да я знаю, что любой потешается над моими картинами. Но я пока только создаю прообраз своих полотен, расставляю, так сказать, участников событий по местам, слежу за масштабностью, изучаю другие рисунки, систематизирую детали. А когда накоплю деньжат и пройду обряд гипны, то уже тогда постараюсь наверстать упущенное время.
– Ха! Но ведь обряд не дает способностей! – не выдержал я, уже сам это прошедший, но так и не испытавший до сих пор своих талантов. – Он просто помогает лучше запомнить.
– А вот и нет! – горячо возражал парень, доверительно сжимая мое плечо и мечтательно поглаживая пальцами свои несуразные рисунки. – Много случаев, когда страстное желание воплощалось в многократно усиленные возможности.
И он бегло перечислил несколько знаменитых живописцев, которые только благодаря воздействию гипны стали великими и прославленными. Мол, усиленная память тоже дает потрясающие результаты. Похихикивая над такой наивностью, я взял у него из рук карандаш и занес его над чистым листом бумаги. Прикрыл глаза и коротко задумался над темой рисунка. Конечно, перед взором стоял, маячил, возвышался и нависал всем своим великолепием только красавец флагман, который я только что оббегал по всем палубам и надстройкам.
А потом открыл глаза и стал рисовать. Бешено, резкими движениями, чуть не разрывая бумагу и чуть не поломав карандаш. Разъяренный рык юнги, раздавшийся при видимой порче дорогого для него имущества, перешел в стон, потом в мычание, а потом и вообще в редкое, спонтанное дыхание. А я с какой‑то дрожью по всему телу продолжал чиркать, штриховать, затенять, размазывать графит ладонью и большим пальцем и превращать жутко сумбурное грязное пятно во что‑то таинственное.
Туман плыл у меня перед взором, мешал различать детали, но когда я недоуменно осмотрел обломок карандаша в своей руке и нервно отбросил его в сторону, то глаза мои и сами непроизвольно уставились на лист бумаги. Там красовался «Драк», во всем своем великолепии и уникальности. Самый лучший из всех когда‑либо мною виденных парусников мира. И что самое странное и загадочное, флагман не стоял у пирса, а мощно вздымался среди океанских волн всего лишь под малым треугольным парусом.
Жуть. Я сам вздрогнул от прокатившейся по телу волны непонимания. Уж этого паруса, да и вообще многих остальных деталей рисунка я и представить себе в данной композиции не мог. А тут такое. Да еще собственной рукой?!
Кто‑то шумно и со свистом начал рядом пыхтеть, восстанавливая дыхание. И я только тогда вспомнил о юнге. Тот смотрел на меня как на… Нет, такого не бывает, и у меня просто заскок фантазии. Или бывает? Вон, даже эта мелкая и вредная вашшуна что‑то там выкрикивала и хлопала в ладоши, уверяя, что я настоящий художник. А ведь она уже нечто вроде ведьмы, с большой силой для ее возраста и колдовской мощью. Раз она заметила и вот рисунок получился, то, видимо, и в самом деле обряд много дает умений. Тем более что я очень сильно хотел все запомнить.
Глаза юнги могли вылезти из орбит, поэтому я опередил лавину готовых низвергнуться на меня вопросов:
– Ты, это, поменьше болтай и никому не рассказывай особо, договорились?
– Э‑э‑э…
– Вот и отлично! Кстати, сколько тебе не хватает для прохождения обряда?
– У‑у‑у…
– Понятно. Только начал собирать. На вот тебе пару серебрушек, должно хватить.
– А‑а‑а… Это… – начал опять становиться многословным парень.
– Да, да! И это – тоже: обязательно попроси, чтобы тебе дали увольнительную с самого утра и на весь день. Проводника тоже себе подбери заранее, чтобы два раза по одному и тому же месту кургана не мотаться. И еще… – Я снизил голос до минимума и приблизил губы к уху молодого матроса: – Когда станешь великим художником, старайся всегда помогать молодым и начинающим. Понял?
Тот закивал в ответ так интенсивно, что я испугался, что у него голова отвалится. Деньги так и продолжали лежать на узком столе кубрика, когда я указал на них глазами и приказал:
– Спрячь!
Но только я стал приподниматься, как из‑за спины понеслась нежданная ругань вперемежку с командами:
– Стоять! Докладывать! Чем здесь занимаетесь и что продаете? Почему посторонний в кубрике?! И откуда столько версов?!
– Господин мичман… – начал доклад юнга, но его сразу же перебили:
– Молчать! Стоять! Не дергаться! – Мохнатая рука сгребла деньги со стола, сжала в кулак и вскинулась кверху. – А?! Поймал на горячем!
Ничего сверхъестественного, обычная флотская муштра, о коей я вполне наслышан и насмотрелся на нее в Интернете. Кстати, я подобной муштры еще с детства не боялся, желая стать моряком, и всегда мечтал такому крикуну как следует надавать по хавальнику. Увы, судьба силушкой и здоровьем обделила. Зато с наглостью и бесстрашием (особенно в последнее время) несколько переборщила.
– Хватит горлопанить, – пробасил я с максимальной солидностью, – парень выполняет приказ старпома, а деньги мои! Положи, где взял!
– О! А я думал, это кучка дров! – с хамоватой издевкой заявил мичман, разглядывая меня словно козявку. Кажется, он мои слова и не расслышал. – А это – лягушка квакает. – И тут же опять рыкнул на юнгу: – Вышвырнуть немедленно за борт! Выполнять! – Но, заметив, что его не слушаются, побагровел лицом и потянулся рукой за кортиком: – Приказываю вышвырнуть этого дитятю за борт!
Ох, не люблю я несправедливости! А уж когда меня дитятей обзывают, да еще таким презрительным тоном, то прямо мечтаю увидеть рядом с собой трио моих подружек. Они в таких случаях не церемонились и любого моего обидчика одним, максимум двумя ударами отправляли в нокаут. Их, к сожалению, поблизости нет, да и мир вокруг чужой и новый, но что этот служака со мной сделает? Не станет же он со мной, в конце концов, драться?
Я вскочил на банку и довольно удачно, пятерней оттолкнул близко оказавшееся лицо.
– Стоять и слушать команду! – Подобные типы только и отступают перед командами старших. – Ты чего, баран, оглох?! Тебе ведь ясно сказали: юнга выполняет приказ старпома!
Кажется, теперь до него дошло. Но его морда лица продолжала краснеть все больше, а рука потянула кортик из ножен. Могло произойти все, что угодно. Тем более что я заметил: юнга шагнул чуть в сторону, отвел локоть и приготовился к удару. Не по мне, конечно, а по лицу мичмана.
Вот тут и крикнул посыльный со стороны трапа, ведущего на верхнюю палубу:
– Юнга, к старпому! И гостя туда приглашают!
Я соскочил с банки и поспешил к выходу со словами:
– За мной! Мичман, вас тоже это касается! Будем разбираться в вашей попытке ограбления.
Сзади послышался возмущенный рык и топот сапог по паелам. На верхней палубе нас дожидались и Мансана, вместе с отцом, и еще несколько представительных офицеров. И у всех лица нахмурились, когда они увидели меня и мичмана жутко раскрасневшимися, а юнгу бледным как снег.
– Что у вас произошло? – спросил старпом у меня, но с докладом вперед шагнул мичман.
Причем на его месте я бы таких неосмотрительных слов, вкупе с напрасными обвинениями, не выкрикивал:
– Ваше высокоблагородие! Застал юнгу, продающего корабельное имущество какому‑то сопляку!
Теперь уже все смотрели только на меня и на юнгу, растерянно сжимающего в руках альбом с рисунками. Я в ответ рассмеялся:
– Мичман повел себя как разбойник, выхватив у нас деньги, которые я заплатил коллеге‑художнику за рисовальные принадлежности. Захотелось немножко поделиться опытом.
Мичман с готовностью разжал руку, и какой‑то офицер удивился:
– Такая крупная оплата?
– Это наши личные дела, – выдал я, но тут же поправился, справедливо полагая, что скрывать что‑то и недоговаривать нет смысла: – Тем более что юнге надо как можно скорее пройти обряд гипны.
– Ха! – Похоже, и старпом видел раньше рисунки своего подчиненного, потому что заулыбался. – С таким талантом, как у него, и две гипны не помогут.
И все офицеры засмеялись. Обстановка стала вроде разряжаться, но мичман так и продолжал трястись от бешенства:
– Ваше высокоблагородие! Этот «гость», – он словно выплюнул мой статус на этом корабле, – меня оскорбил и унизил обвинением в воровстве!
– Вот еще! – возмутился его благородие. – Неужели ты хочешь настоять на дуэли?
– Так точно!
Судя по вновь нахмуренным и сильно обеспокоенным лицам, обстановка сложилась несколько парадоксальная. Деньги‑то быстро оказались у юнги, а вот все остальное… Видимо, отказать в праве дуэли старпом мог, но в таком случае ломались какие‑то устои, нарушались какие‑то традиции, искажались стереотипы, сильно портились внутренние взаимоотношения на флагмане. А разрешить дуэль здоровенному мужику с явным физическим инвалидом тоже почему‑то не возбранялось. Впервые я почувствовал, что мое полное во всем равенство – в некоторых случаях – не совсем верно.
Ситуацию разрулила Мансана. Она пригнула голову отца, что‑то нашептала ему на ушко и, несмотря на его расширившиеся от удивления глаза, настойчиво повторила последнее предложение несколько раз.
– Хорошо! – вдруг неожиданно для всех, и в первую очередь для меня, согласился старпом. – Но поединок будет учебно‑показательным. Принести учебные шпаги!
Пока я разводил руками и корчил изумленные рожицы, шпаги были доставлены, а охочие до потехи зрители вокруг нас утроились в количестве. Разве что Мансана успела протиснуться ко мне и пожелать:
– Отстегай этого задаваку и хама! – И с гордостью добавила: – Я в тебя верю!
Ха! Верит она! Я сам в себя не верю! Я даже никогда не видел местной манеры ведения боя. Да и здешней шпаги никогда в руках не держал! Чего эта вертихвостка себе вообразила? Увидела, как я несколько раз махнул кортиком, и опознала во мне великого фехтовальщика? Ну все, позора сейчас не оберусь.
Шпаги принесли быстро и много, на выбор. Но все длинные, легкие и с набалдашником на острие. Как меня не раз заверяла Машка, и таким оружием можно убить человека. Особенно если поставить самоцелью именно убийство, а не тренировку. Потому и гоняла меня по двору, словно великого мученика, что желала научить меня хотя бы отворачиваться от ударов подобного оружия. Ну и усиление моей выносливости практиковала, чего уж там. Может, сейчас эта выносливость и ловкость пригодится?
Потому что, судя по глазам мичмана и его стойке, он окончательно решился мне проткнуть горло попаданием шпаги в рот. Ну уж от такого удара я всегда увернусь.
– Поединок учебный, – напомнил старпом. – Начали!
Конечно, если бы мы сражались саблями или мечами, то меня бы мичман покрошил в мелкую капусту первыми ударами. А так…
Не успел мой противник еще разогнаться и завершить выпад, как я оказался сзади него и нанес хлесткий удар по его правому плечу. Наверняка сопернику было очень больно, но в порыве мщения он проигнорировал боль и опять пошел в атаку, резко сменив тактику. Теперь он вращал шпагой поперечные и продольные восьмерки, думая, что я не смогу уйти от таких ударов. Зря. Машка меня даже отражать научила подобные стежки определенным приемом под названием «скольжение». При этом кончик моей шпаги по инерции, с огромной силой ударял по эфесу, грозя отсечь пальцы противника и нанося время от времени болезненные удары по его руке. После второго такого удара мичман сморщился от боли, но шпагу не выронил. Лишь попытался задавить меня своей массой, резко ринувшись в атаку. В результате я опять оказался у него за спиной и нанес свой второй хлесткий удар по незащищенному телу. Только на этот раз пониже спины.
Раздавшийся со всех сторон смех последовал одновременно с громкой командой:
– Прекратить поединок! Мичман! В сторону! Бросить шпагу!
Подействовало. Мой противник сник, отдал шпагу стоящему рядом матросу и после разрешения оправиться удалился в нижние кубрики.
Зато как на меня посматривали все остальные служаки этого красавца флагмана! Я даже испугался, что меня сейчас мобилизуют во флот его императорского величества и запретят сходить на берег. Но и этого ажиотажа вокруг моей персоны коварной судьбе показалось мало. Пока никого не стесняющаяся Мансана ощупывала мои плечи, поздравляла с победой и радостно чмокала время от времени мое ошарашенное лицо, глупый и восторженный поклонник моего вдруг появившегося таланта отправил рисунок флагмана по рукам. Естественно, что с должными, по его мнению, комментариями.
Беспокойство во мне зашевелилось, когда вокруг стало тихо, а покинувшая меня красавица протиснулась к своему отцу и тоже восторженно уставилась на лист ватмана в вытянутой руке. Я тоже подошел поближе, вытянул шею и постарался самым бытовым голосом снизить накал страстей:
– А что, очень даже неплохо получилось.
И сразу поежился под тяжеленными взглядами офицеров. Причем, как ни странно, вся суть их «опупения» оказалась не в гениальности моего творения, а в другом. Их больше взволновала, выбила из колеи практическая подоплека нарисованного действа.
– Ну, рисунок и в самом деле гениальный, – признал папочка моей любовницы. – Такого и у моего деда не получилось бы. – Он так и продолжал полосовать взглядом то меня, то рисунок. Но только после резкого, решительного выдоха выразил общую озабоченность: – Но такого паруса в нашей оснастке нет! Для чего он служит?
Воздух из моей груди стал выходить медленно и долго, вкупе с продолжительным:
– Э‑э‑э…
А что я еще мог сказать в ответ на такое обвинение?
В моей голове опять смешался водоворот догадок, измышлений и неологизмов, совершенно не относящихся к заданному вопросу. Помогла интуиция. Я поддался инстинктам и разрешил телу действовать самостоятельно. В полной тишине моя рука протянулась вперед, взяла рисунок и стала его двигать вверх‑вниз перед глазами. Словно и в самом деле корабль качался на волнах. А в голове замелькали отрывочные сведения по подобным кораблям Земли и данные по парусному оснащению. Кажется, этот парус имеет определенные функции и использовался во время шторма для…
Щелчки в голове исчезли, и вместо них всплыли вполне понятные для любого боцмана Земли понятия:
– Этот треугольный парус называется фор‑стаксель, или штормовой кливер. Его применяют при сильном шторме для удержания корабля против ветра и против волн. Очень удобно и гораздо лучше плавучего якоря: корабль практически все время остается на одном месте.
Вот так вот! Оказывается, мои детские романтические увлечения оказались не бесцельным багажом знаний, а моя память и сейчас не подвела.
Зато зрение здешних мореманов оказалось под угрозой: почти у всех офицеров вылезшие наружу глазные яблоки вот‑вот могли упасть на палубу. А если упадут, то это же как больно будет!
– Да вы не обращайте внимания, – продолжил я в выбранном тоне. – Парус как парус, ничего в нем особенного. Такому красавцу, как «Драк», он явно не нужен.
Кажется, с моим мнением были не согласны. Один из коллег старпома опередил его с вопросом:
– А откуда вам известно про такой парус?
– Откуда? – Что за просчеты! Я ведь в чужом мире! И по легенде – родился в диких горах, где о самом словечке «парус» никто и понятия зеленого иметь не должен. И что? Опять врать? Хорошо, что умею и есть на кого свалить. – Мой учитель, тот самый отшельник из Заозерья, когда‑то занимался кораблестроением. И раз мне нарисовал паруса большого фрегата, среди которых был и этот парус. Мне он понравился, переспросил отдельно, вот потому и запомнил.
Между морскими офицерами тут же разгорелся горячий спор, в котором одни доказывали, что такое невозможно вообще; вторые утверждали, что Заозерье тоже граничит с Дальним океаном и все может быть; а третьи возражали против самой природы подобного паруса. Причем последние пессимисты и кричали громче всех. Но зато на какое‑то время обо мне забыли, и я попросил жмущуюся ко мне Мансану:
– Может, уже пойдем? Я бы хотел еще раз в курган наведаться.
– Соскучился? Или тоже хочешь свой символ отыскать? – хихикнула девушка. – Ну да, ты теперь точно прославленным художником станешь! Как же тебе без своего символа! Кстати, а герб у тебя какой? Покажешь?
– Какой‑какой! Самый обычный, – забормотал я, пытаясь найти отговорку от скользкой темы. – Как‑нибудь нарисую.
– Все мужчины носят медальоны со своим гербом, а ты? – упрекнула меня Мансана, и это меня вдруг сделало раздражительным.
– Как видишь, я очень маленький мужчина, поэтому таскать лишнюю тяжесть мне сил не хватает. И вообще, пошли уже отсюда!
– О, мой мужчина! Ты такой противный, когда ругаешься. – Девушка опять бесцеремонно прижала меня к себе. – И от волнения твое произношение становится просто жутким. У тебя опять болит горло?
– Ну да. Немного.
Я уже тащил ее за руку к трапу на берег, когда к офицерам приблизился вестовой и доложил:
– Обед готов! Разрешите накрывать?
Видимо, капитана на корабле не было, потому старпом и ответил как самый старший по рангу:
– Накрывайте! – И сразу повернулся ко мне: – Господин Борей! Прошу в кают‑компанию. Отведаете наших флотских вкусностей.
Мне показалось неудобным после такой замечательной экскурсии выглядеть невежественным и отказываться от приглашения хозяев. Да и от настоящей дуэли меня спасли довольно удачно, не говоря уже о вспыхнувшей вдруг над моей головой славе талантливого живописца. Тем более что все ждали только меня, а моя любовница уже чуть ли не подталкивала меня сзади, как нашкодившего котенка.

Глава двадцать пятая
Пусть музыка звучит!

Когда расселись за столами, а вестовые стали шустро подавать тарелки с легкими закусками, старший по рангу, поставив лист ватмана на свободном столике, обратился ко мне с предложением:
– Мы готовы выкупить рисунок у тебя за любую цену.
– Но ведь с меня не потребовали плату за невероятную, шикарную экскурсию? – удивился я. – Значит, и я имею полное право подарить этот рисунок экипажу корабля.
– Принимается! Вестовой, шампанского для нашего гостя и господ офицеров! – После чего наклонился ко мне и доверительно прошептал: – Мало кто верит, что этот парус для чего‑то пригоден, тем более в шторм. Но я буду обязательно ходатайствовать перед капитаном и адмиралтейством о незамедлительных испытаниях. Если что‑то дельное получится, будешь иметь право на премию из казны императора как изобретатель. – Заметив мое сомнение, удивился: – Тебе что, средства не нужны? Ведь надо… – Но опять наткнулся на взгляд дочери и явно сменил суть вопроса: – Сестры ведь скоро приезжают?
Дались им мои сестры! Я уже жалел, что слишком рано начал разбалтывать о потенциальных «проходимках» из другого мира. Молчал бы себе в тряпочку, и никто бы на нас внимания не обращал. Незаметно бы где‑то поселились на окраине и думали бы помаленьку, как домой вернуться. А теперь уже чуть ли не треть столицы знает, что к знаменитому изобретателю‑живописцу едут с диких гор три сестры‑мегеры. И уже заранее все жалеют и пытаются помочь материально.
М‑да! А пожалеть меня стоило однозначно.
Только хороший, действительно сытный обед своими огромными порциями немного задавил во мне непонятную панику и растерянность. Сытое благодушие вытеснило беспокойство, и, когда мы опять оказались на набережной, настроение стало лирическим и довольно ровным. Двигаясь прогулочным шагом к Сияющему кургану, решил опять продолжить расспросы. Тем более что так было правильнее, иначе засыпать меня вопросами начинала Мансана:
– Расскажи о своем поселке? Или у вас город?
– Да что там рассказывать про наши дикие места? – Мои плечи от удивления дергались вверх. – Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Поэтому я тебе нарисую парочку пейзажей с наших мест, и это будет почище любого рассказа. Ты лучше сама расскажи историю постройки императорского дворца. Если знаешь, конечно.
– А вот и знаю! – завелась девушка с некоторой обидой. – Да и сама там более десяти раз была и однажды на большом приеме. Поэтому знаю столько, что ты и за всю жизнь не изучишь.
И посыпала на меня именами, датами, единицами измерений и историческими событиями. Во! Что и следовало ожидать! Ее язычок занят, кое‑какие сведения в моей голове накапливаются, и попутно можно даже порассуждать на тему предстоящего мне действа.
То есть что предстоит делать, если символов на их прежних местах не окажется. Раз они просматривались мною раньше, да еще и в таком невероятном, по здешним меркам, количестве, значит, они были готовы со мной контактировать. Может, и в иные миры пропустить. Вроде бы, если рассуждать логически. Но раз не пропустили, то что это значит? Что и надеяться на пропуск не стоит? А уж после исчезновения – и подавно? При таком раскладе надеяться вернуться на Землю – не более чем погоня за миражом. Значит, придется все ресурсы, знания и энергию бросить на акклиматизацию в новом мире. Как себя, так и своих подруг. Что‑то мне еще помимо врожденной интуиции нашептывало сразу в оба уха, что Машка с близняшками и одного часа не задержатся на той стороне. Так что мне уже заранее надо рассчитывать на четверых.
Трудно, но тем не менее осуществимо. Уже полученные таланты художника, знание парусов, умение делать шоколад и сварить сгущенку – великолепный фундамент для безбедного проживания в Рушатроне. Другой вопрос, что придется как‑то устранить огромную проблему, которая возникнет при таком явно личностном ко мне отношении Мансаны. Нет, девушка мне нравилась, и даже очень, но как только я вспоминал о Кате с Верой, а уж тем более о Марии, меня начинало бросать и в жар и в холод одновременно. Всей глубины своих чувств, страхов и переживаний я даже сформулировать не мог, но тот же инстинкт самосохранения прямо кричал: нельзя твоим подругам бедную кухарку даже издали увидеть! Причем в данном случае опасность не так грозила самой кухарке, как моему искалеченному и слабому тельцу. Почему такое твердое убеждение складывалось, я даже выяснять боялся. Просто верил, и все тут.
Естественно, существовал и другой вариант: если символы окажутся на местах, то со временем или я сам, или вместе с подругами таки отыщем выход домой. Но и в таком случае продолжение знакомства с Мансаной выглядит весьма чреватым неприятностями. То есть с любой стороны как ни смотри, а расстаться с ней придется. И чем быстрее, тем будет лучше. Это я тоже понимал не умом, а какими‑то другими местами. Потому что ум категорически не мог понять, отыскать причину такого повышенного интереса блистательной, образованной и довольно богатой девушки все к тому же мелкому, покалеченному тельцу. Нет, как любовником я собой небезосновательно гордился. Но такой институт, как брак, или пусть даже длительные интимные отношения между нами у меня даже в голове не укладывались.
Даже при всеобщем благосклонном отношении к инвалиду со стороны местного общества ни на миг не мог усомниться в тотальном отношении любой девушки к выбору своего суженого или пусть даже временного спутника жизни. Тем более что ни белого коня, ни длинной железяки у меня нет. А и была бы железяка – в руках бы не удержал.
Так, один вопрос решен.
Теперь определиться, как избавляться от хвоста и когда начинать сие действо.
Я вновь прислушался к моей спутнице, которая болтала без умолку, и понял, что она крепко за меня держится. Причем не под локоть держит, а скорее за бицепс, просунув мне ладошку под мышку. То есть мы заговорились и задумались настолько, что я стал вести себя как мужчина, а она как женщина, пристроившаяся автоматически под мою защиту. Я вел, а она следовала рядом. И уже на это непотребство довольно многие прохожие обращали свое пристальное внимание. Еще бы! Приятная во всех отношениях девушка идет, вцепившись в противного, неказистого коротышку, как в собственного мужа, и радостно, с упоением ему что‑то рассказывает.
И вот попробуй от такой избавься?! Ни одной мысли дельной по этой теме в голове не проскакивает. Нет! Мелькнула одна: надо каким‑то образом сегодня вечером не пустить Мансану в свой номер!
Ха! Легче придумать такое, чем совершить. Правильно говаривала моя покойная бабушка: женщину легче соблазнить, чем потом от нее избавиться! Или это не бабушка утверждала? Может, и вычитал где, да все в башке перемешалось. Но выход найти следует немедленно. А что, если сказать: у меня встреча? Тайная? Допустим, с… О, местные шуйвы, с кем же может встречаться дикий выходец с Пимонских гор? Только с земляком! А откуда я про него узнал? И почему тайная? Ой, как все сложно!
– Ух ты! – Я хлопнул себя по лбу. – Чуть не забыл.
– О чем? – заволновалась моя спутница.
– Записи свои просмотреть. У меня ведь встреча с одним человеком назначена, я и забыл: на сегодня или на завтра.
– Кто такой! Почему не знаю? – Вопросы стали строгими и настойчивыми.
– Да ерунда! С попутчиком в дилижансе договорился о встрече, и он обещал мне адрес принести нашего земляка, из соседнего селения, который уже несколько лет в столице живет.
– Я тебе напомню обязательно, – тоном учительницы продолжила Мансана. – Но со всякими попутчиками советую тоже держаться осторожно. Мало ли какие люди в столице обитают.
Эх! Знала бы ты, кто сейчас с тобой рядом топает!
Кстати, мы уже и пришли. Сытный обед уже утрамбовался в желудке и не так давил на диафрагму, поэтому я даже в пейчеру заходить не стал, а сразу поспешил в лабиринт кургана. Чтобы рюкзачок мне не мешал, я его повесил на спину своей спутницы, а сам метнулся по всем ближайшим ходам, в которых мне запомнились символы. К моему огромному облегчению, все они, как и контрфорсы, оказались на местах. Мало того, очередные чудеса продолжились!
Чисто случайно мазнув лучом фонарика по одному из укромных мест, я замер каменным истуканом: новый символ! Никогда ранее мной не виданный! И, напротив, до рези в глазах знакомая молния!
Короткая пробежка по другим ходам, и на поворотах, где еще вчера я со всей тщательностью ничего не замечал, свежеиспеченные рисунки! Само собой, что напротив тоже красовались то полукруги с тремя секциями, то наклоненные влево стрелки. Ха! Хоть бы одна вправо смотрела!
Они тут что, как грибы растут? Или за прошедшую ночь Грибники новые метки выгравировали? С этих «дундуков» и мизантропов станется. Но все‑таки дивно как‑то. В течение пары часов я отыскал еще около двух десятков полностью отличных между собой по сути символов. Причем в тех местах, где их раньше не было. Даже моя фотографическая память утверждала: на этой текстуре, с данным оттенком и желтоватыми прожилками в количестве шести штучек и с темным пятнышком в пол‑ладони в левом углу, ничего быть не должно! То есть я знал этот камень так, словно любовался миллионы раз. Но вчера он утешал девственной чистотой, а сегодня там радует своей несуразностью какой‑то значок.
И радует ли?
В сильной задумчивости я вернулся к Мансане, которую оставил в главном зале с монументом, и присел рядом.
– Ну что, проверил? – волновалась она. – Что‑то ты такой грустный и расстроенный. Что‑то не так? Ну не молчи! Пожалуйста.
– Да нет, все в порядке. Просто мне надо немного посидеть и подумать в тишине. Слишком уж образы и картины как‑то в голове все перемешались. Мне даже страшно. Поэтому хочу посидеть с закрытыми глазами и в себе разобраться. Хорошо?
– Конечно, конечно! – Кажется, девушка была готова замолкнуть навечно, лишь бы только мне спокойно думалось и хаос в моей голове быстрее устаканился.
Так мы и сидели еще с полчаса, хотя большинство посетителей уже говорливыми ручейками стали тянуться к выходу.
Вот тут меня и клюнуло по сознанию что‑то чуждое и постороннее: «Встань и подойди к камню!»
Вся сила воли мне понадобилась, чтоб сдержаться и не дернуться всем телом. Аккуратно приоткрыл глаза: рядом никого, в ухо никто не шепчет, а моя спутница смотрит в другую сторону.
Только стал расслабляться, как вновь чужой, словно пропитанный духом тысячелетий, голос: «Положи ладони на лобный камень, не бойся!..»
Чего тут бояться? Мне просто завыть от ужаса захотелось! Или я начал двигаться мозгами в этом мире, или этот мир хочет меня. Очевидная мысль окатила меня еще большей волной паники, и я мысленно заорал: «Но я не хочу быть хранителем!»
«Тебя и не заставляют! Просто подойди и послушай музыку иного мира, просто ощути восторг познания. Тебе это в любом случае будет полезным».
Все равно мне слабо верилось в здравость своего ума, и я внутренне это высказал: «Вдруг я сошел с ума и твой голос – плод моего полного сумасшествия?»
«Напрасные сомнения. Но есть способ тебя убедить. Посмотри наверх и загадай любой рисунок на своде, и сияющие огни его повторят».
Легко! Чего тут в этом мире не бывает? Логично – салютов! Я задрал голову и заказал именно их. Ух и заблистало же!
Рядом со мной и по всему залу раздались восхищенные вздохи, ахи и восклицания:
– Смотри, смотри!..
Минуты две на своде словно включили качественную телевизионную трансляцию и передали видимые мною не раз салюты. Посетители визжали и хрипели от восторга, из соседних залов и проходов на вспышки света бежали другие люди, подтягивались хранители и служители. Но зал так и не успел заполниться до отказа: салюты пропали, и панно заработало в своем прежнем ритме. А в моей башке раздалось по второму кругу: «Подойди к камню!..»
«Ладно, – решился я. – Подойду! Но вначале скажи, могу ли я вернуться домой?»
«Конечно».
«А как это сделать?»
«Ты должен сам раскрыть эти секреты. Иди!..»
И потом, сколько я ни спрашивал и сколько внутренне ни пыжился, в ответ раздавалось только одно слово: «Иди!..» Народ уже и расходиться стал, почти все уступы по радиусу опустели, да и меня Мансана взяла решительно за руку и повела к выходу. А мне окончательно захотелось и в самом деле попробовать положить руки на камень. Тем более что я хорошо помнил одну фразу: все, кто смог инициировать музыку, впоследствии получали и хорошие должности, и высокие звания, а значит, и мне не помешает озаботиться своим будущим. Да и подругам подспорье какое‑никакое будет от моих талантов. Ну и самое главное: надежда на возвращение есть! Ведь не станет же лгать такое уникальное маготехническое сооружение?
Поэтому, проходя довольно близко от лобного камня, я аккуратно высвободил свою руку из ладони Мансаны, а когда она на меня удивленно оглянулась, смущенно пояснил:
– Тоже попробую.
И шагнул к камню.
– Борей, замри! – взвизгнула девушка, прыгая за мной.
Но неведомая сила ее остановила от меня в полуметре так, словно захватила в вязкую патоку. Тогда как я вполне легко сделал последний шаг и без особого теперь страха положил ладони на камень.
И грянула музыка! И зазвучала кантата неведомой цивилизации!
Только вот что странно: для меня она звучала несколько не так, иначе, чем я ее слышал при вчерашнем прослушивании.

Глава двадцать шестая
Опрометчивый шаг

Различия были существенные: порой в стройную мелодию вплетался какой‑то скрежет, посторонние шумы и хрипы, удары и завывания, словно прокручивали древнюю, испорченную пластинку. Бабушка Марфа как‑то завела свой патефон, так там слышались аналогичные сбои. Но с другой стороны, может, это только мне такая мелодия попалась? То бишь пластинка? Надо будет потом обязательно сравнить свои ощущения с ощущениями Мансаны.
Вон она как стоит: с изумленным выражением на лице и со сложенными на груди ладошками. Никак, видимо, не ожидала, что выходец с диких гор может оказаться и добрым, и хорошим. Кстати, а почему так и в самом деле получилось? Что‑то тут не сходится со всеобщими понятиями. Я ведь и в убийствах участие принимал, и махинациями занимаюсь, незаконной контрабандой через миры, Емляна обманул с якобы заозерскими монетами, девушку вот к постельному сожительству склонил и при этом никаких матримониальных планов, как подобает джентльмену, не строю.
Да и еще десяток сомнительных грешков в моей биографии легко отыщется. Одно объяснение сразу на ум напрашивается: стереотипы у создателей и устроителей этого кургана могли быть совершенно отличными от общепринятых на Земле. Да и местных правил, догм, моральных принципов и определений сути я не знаю. Может, мои деяния тут вообще лишь в положительный актив записываются?
– Борей! С тобой все в порядке? – Голос девушки вывел меня из сильной задумчивости.
Вот те раз! Музыка давно отзвучала, а я продолжаю стоять возле лобного камня, словно замороженный. Небольшая группка посетителей уже начала интенсивно обмениваться мнениями, а хранители, как старшие, так и с посохами, продолжают стягиваться в зал с монументом чуть ли не со всех сторон. Только их надсадного и занудного внимания мне к собственной персоне не хватало! Сейчас как начнут упрашивать стать их коллегой, а мне до полного счастья только этого не хватает!
Как представил себя бродящим по залам с перекрученной палкой, выше меня в три раза, так еле сдержался от смеха. Подскочил к моей спутнице, уже сам схватил ее за руку и потащил к выходу. И только когда прошел первый тоннель, услышал за спиной знакомый голос дядюшки Круста:
– Борей, не надо так бежать! Время для спокойного выхода еще имеется.
– Догадываюсь, – ответил я, не оборачиваясь. – Только я очень спешу. Дел много.
– Любые мирские дела могут подождать для важного разговора.
То, что я пробегал за три быстрых шага, старший хранитель вместе с толпой своих коллег преодолевал за шаг. Они так и держались плотной группой следом за нами, но пока остановить меня силой попыток не делали. Легко шагающий Круст только и пытался меня до самого выхода уговорить не спешить, присесть для беседы прямо на ступеньках и выслушать тех, кто заботится о покое этого места уже много лет.
А я твердил как попугай:
– Нет‑нет, сегодня я слишком занят. Приду завтра с утра!
Так они все и отстали возле центральных многочисленных ворот, посматривая мне вслед с недоумением, обидой и возмущением. Наверное, это был первый случай, когда строптивый посетитель после инициации музыки не стал с ними разговаривать и вести долгие беседы. Сходное состояние с ними испытывала и Мансана. Уже на улице она попыталась всеми силами меня остановить, но я просто выпустил ее руку, беспардонно забрал свой рюкзачок и поспешил в южную пейчеру.
Тогда она пошла рядом и попыталась меня уломать ласковыми увещеваниями:
– Борей, сахарный ты мой! Ты поступаешь очень некрасиво! С твоей стороны, такой уход – крайнее неуважение к хранителям. А уж непосредственно к дядюшке Крусту – прямое оскорбление. Он ведь ветеран войны со зроаками.
– Да не забыл я про этих недобитых зроаков! – вскипел я, начав на ходу махать руками. – Но мне голос в голове нашептал четко: я волен после прослушивания музыки делать все, что сам пожелаю. Поэтому я и ушел! В чем я не прав?
– Ну есть же какие‑то традиции, правила, просто человеческие отношения.
– Ерунда это все! Если хочешь, возвращайся и беседуй с ними, сколько тебе нравится! – Чувствовал, что пора пользоваться моментом и отшивать девицу от себя на эту ночь.
Но она даже тоном не обиделась:
– Но я‑то тут ни при чем. Это тебе самому будет очень полезно знать про свои новые возможности, получить новые знания, поделиться своими переживаниями и проблемами.
– У меня нет проблем!
Вот‑вот! Только не хватало мне строгих вопросов от хранителей: кто я да откуда! Вмиг спалюсь и окажусь у черта на куличках. Нет, зря я все‑таки этот дурацкий голос послушал! Шел бы себе да и шел спокойно на выход. А музыку бы послушал в любое подходящее опосля время. Кстати, надо бы поинтересоваться:
– И музыка эта не совсем так звучала, правда?
– Да нет! – изумилась девушка. – Точно так же, как всегда. А что тебе не так показалось?
– Да вроде как тише звучала.
Соврал я на всякий случай. Вдруг мозги человека оказались не по зубам лобному камню? До того работал как надо, а на мне раз – энергия и иссякла! Или похуже чего? Вдруг там у него что‑то ломаться начало, а потом всю поломку на меня спишут? Дескать, последний попользовался, ты и виноват. Тебе и чинить! И хорошо, если не собственной кровью. Ха! И ведь не спросишь у прежних кандидатов в хранители: как оно у них было. Ведь если каждому скрипы и треск слышатся – не вопрос, все решается простым молчанием или не опасным откровением на эту тему с остальными коллегами. А если только у меня в ушах заскрипело и загрохотало?
Моя спутница тем временем со всей деликатностью пыталась мне втолковать о величии моего избрания из тысяч и тысяч посетителей, плела что‑то про новые возможности пойти учиться и советовала прислушаться к ее одному очень важному совету. Мол, этот совет давно должен быть мной услышан. Вон, даже отец сегодня за столом чуть не проболтался на эту тему. А вопрос для меня, можно сказать, первостепенной важности.
В ее слова я врубился и странный совет наверняка бы выслушал, но мы к тому времени уже пришли к пейчере, и пора было срочно начинать претворение в жизнь операции «Рубка хвостов». Поэтому я и начал, пока боевой запал и настроение не иссякли:
– Значит, так! Жди меня в харчевне, я сейчас оставлю рюкзак и приду.
Ответила она хоть и тихим, смиренным голосом, но со странными нотками категорического противоречия:
– Хорошо, мой сахарный, я подожду тебя в коридоре, возле твоего номера.
– Зачем? – возопил я.
– А вдруг я тебе понадоблюсь? – Ответ прозвучал без всякого кокетства, с полной уверенностью, что я и в самом деле без няньки не обойдусь.
– Ну, знаешь! Переодеть рубашку я и сам смогу.
Мы как раз проскочили настороженного и ворчащего что‑то на постояльцев Емляна, коротко обменявшись с ним жестами приветствий, прошли дальше, но девушка так от меня и не отставала. Мало того, возле самого номера она сделала попытку уцепиться крепко за мой локоток, как бы намекая о своем праве пользования как мной, так и моей арендованной комнатой.
Но я всеми силами показывал, как я страшно зол, груб, невоспитан и несносен. Вырвался из ее захвата, достал ключ, но открывать дверь не стал.
– Мансана, попроси пока в харчевне, чтобы мне ужин накрыли быстрее. Вдруг моя встреча, о которой ты мне обещала напомнить, как раз сегодняшним вечером.
– Ой! Извини! Я так перенервничала с этой торжественной музыкой, что все из головы вылетело. Но ты не волнуйся, нам подадут ужин сразу.
– Нам? А ты разве не хочешь домой наведаться? А я пока поужинаю.
– Мне хочется быть с тобой.
Девушка попыталась ко мне прильнуть грудью, и я отбивался из последних сил:
– Я что, не могу хоть пару мгновений побыть один?
– Конечно, мой сахарный. – Не сводя с меня ласкового взгляда, она отступила на шаг и примирительно сложила ладошки вместе. – Я жду тебя здесь.
Нет, я бы на ее месте такого унижения и попыток от меня избавиться сразу не выдержал. Плюнул бы, развернулся и больше бы никогда не возвращался. У нее что, чувства собственного достоинства не хватает? Вроде не похоже.
С этими мыслями я вошел в свою комнату, до последнего мгновения подозревая, что красавица с наглым смехом втиснется за мной следом, и успокоился только после закрытия двери на ключ. Но кошмар и после этого не закончился. Прислонившись к дверной щели, Мансана стала вести ненавязчивый, по ее мнению, диалог, время от времени настаивая на моем коротком ответе:
– Кстати, те вещи, что ты мне подарил, и маме, и всем остальным очень понравились. Но отец мне запретил соглашаться на траты с твоей стороны. Даже деньги мне солидные выделил. Так что теперь и я тебе подарки могу делать. Эй, Борей, ты меня слышишь?
– Слышу, слышу.
– И рад?
– Чему? – выходил я из себя.
– Да мы теперь можем купить любые вещи для твоих сестер и в любых количествах. Правда, здорово?
О‑о‑о! Что же это творится? Даже в своем номере я не нахожу покоя! Здесь не то чтобы историю спокойно почитать, здесь с ума сойти можно!
Скрипя зубами, я переодел рубашку, сменил ботинки на более легкие сандалии и стал раздумывать над остальным. Кортик мне и даром не нужен, ни в харчевне, ни при запутывании следов. Покачал в руке газовый пистолет: так и не опробовал его в этом мире. И где прикажете это делать? Попробую сейчас бахнуть холостым, так моя любовница собственным телом от беспокойства не только дверь, но и полстены вынесет. Значит, прятать опять на дно рюкзака.
Рюкзак тем более не надеть, даже маленький, еще подумает, что сбежать хочу. Сюртук, хоть и вмещает в себя массу полезной мелочи, как фонарик и камера например, тоже придаст мне солидности и лишний шанс затеряться в толпе. А ведь вначале надо еще до той толпы добраться! Поэтому одна рубашка на голое тело лишний раз докажет, что я выскакиваю из пейчеры на самое короткое время. А уж потом пойдет в ход совсем другая история.
Решено, действую по четко разработанному плану.
В коридоре Мансана удивилась моему легкому наряду:
– Значит, встреча не сегодня?
– Всему свое время, и это моя личная тайна, – устремился я вперед. – Кстати, что сегодня на ужин? На корабле нас накормили феноменально, но что‑то опять проголодался.
– Ах ты мой ненасытный! – щебетала за моей спиной девушка. – Как же я могу знать о блюдах, если со вчерашнего дня от тебя ни на шаг не отстаю?
– Да? А в твоем доме и на корабле я тебя уйму времени не видел. Бросила меня одного. Эх ты!
Горькая ирония была принята за шутку:
– Хи‑хи! Ты и без моей опеки со всеми удачно справился! И мичмана наказал, и Басну к строгости приучил.
В харчевне я сразу устремился к самому ближнему возле выхода столику.
– Здесь свежее, – заявил нагло и, дождавшись, пока Светия и еще одна девушка поставят перед нами подносы, набросился на еду. Но уже через минуту недоуменно промычал: – А сметана где? А сладенькое? Ты ведь знаешь, что мне нравится?
– Сейчас‑сейчас, мой сахарный! Только не беспокойся!
Достала она меня уже этим обращением! Словно переполошенная наседка, Мансана вскочила на ноги и понеслась на кухню. Стыдно было так обманывать отличную, чуткую, добрую и отзывчивую красавицу, но иного выхода для прочтения истории и подготовки к завтрашним перипетиям у меня не было. В противном случае мне придется завтра очень сутяжно и трудно. Вряд ли хранители во главе с дядюшкой Крустом оставят меня в покое.
Поэтому, как только моя любовница скрылась в проеме, ведущем на кухню, я проворно выскочил из‑за стола и метнулся к выходу из пейчеры. Мимо Емляна я постарался пройти просто спешащей походкой, но при этом довольно громко попросил:
– Если меня захочет увидеть Мансана, я в оружейном магазине второго проулка. Она там со мной была.
А на улице припустил во всю прыть. Причем не ко второму проулку слева, а к первому справа. Да там и затаился среди многочисленных киосков цветочниц и лотков продавщиц пирожных. Светило уже практически село, так что ночное искусственное освещение делало меня не слишком заметным. Замер с независимым видом и стал ждать.
Видимо, сердобольная красавица собрала на кухне всю сметану и все наличное сладкое. Потому что выскочила с раскрасневшимся личиком на улицу только минут через десять. Хорошо, что сама, без помощников. Иначе моя затея заманить ее на место несуществующей встречи раскрылась бы сразу. Но и в дальнейшем моим планам не суждено было осуществиться. Мансана оказалась настолько хитрой и сообразительной, что я даже диву дался: она не пошла в проулок и не устремилась к хорошо ей видимой издалека двери, а встала на углу так, чтобы и вход в пейчеру контролировать, и не менее хорошо освещенный вход в оружейный магазин просматривать.
Она замерла в точке наблюдения, а я почувствовал себя вздрагивающим от злости. Что за напасть такая? Да так никакая, даже самая ревнивая и вредная жена себя вести не станет. А я ей кто? И думать неприятно: любовник‑недоросток. Чего вцепилась, как вошь в бомжа? Все равно ведь любые наши отношения закончатся разрывом. И чем позже он случится, тем окажется для меня болезненнее в психологическом плане. Да и в остальных планах тоже! Особенно если представить скорое пришествие Машки вместе с близняшками.
«И винить некого, – появились покаянные мысли. – Сам виноват в первую очередь. Нет чтобы заранее придумать кучу всяческих табу и жутких горных традиций, по которым, например, парню с девушкой можно заниматься сексом только через ночь? Или через две? Нет, две – это уже слишком. Да и одна… хм… долго».
Сообразив о сути моих фривольных мыслей, я разозлился на себя еще больше. Вот уж самец недоделанный! Всю жизнь практически только одним местом и думаю. За что в итоге больше всего и страдаю.
Мансана так и продолжала стоять на своей беспроигрышной позиции, доводя меня видом своей прелестной фигурки до неуправляемого бешенства. И я даже настроился выйти из своего укрытия немедленно, пройти мимо, грубо на нее наорать и демонстративно закрыться в номере. Не станет же она выламывать дверь? И уж Емлян ей в этом деле точно не поможет. Я уже и шаг первый сделал в нужном направлении, но узрел, с какой опаской и нервными движениями крутится женская головка во все стороны, высматривая мое тельце, пожалел ее и решил дать еще один шанс.
Пришла отличная мысль слегка прогуляться. Полчасика, а то и часик посмотрю на вечерний Рушатрон, а там, глядишь, и у девушки появится дельный предлог на меня рассердиться да и домой умотать. Тем временем я и психическое состояние успокою и вечерний моцион совершу перед ночным чтением. А уж если вернусь и опять‑таки застану приставучую блюстительницу моих нравов, то уже точно наору, разругаюсь и бессердечно заявлю, чтобы до утра она ко мне даже не показывалась. Пусть меня потом считают полным самодуром. Так, по крайней мере, любая девушка окажется успокоенной в плане ревности и уж одну ночь без моей ласки как‑нибудь перетерпит.
А мне после этого, с должными знаниями по истории в голове, уже ничего страшно не будет. Утром разрулю все проблемы.
Так и двинулся по узкому проулку в сторону порта, намереваясь дойти до набережной и вернуться обратно по параллельной, более широкой улице. Вначале идти было легко и спокойно, тем более что тротуары стали почти свободны, толпы пешеходов рассасывались прямо на глазах, да и на проезжей части движение резко пошло на убыль. Видимо, в семьях здесь практиковался более поздний прием пищи, чем в общественных заведениях. Вот все и разбегались по квартирам и прочим апартаментам. Так я рассудил по слишком позднему завтраку в семье Мансаны и чуть ли не предобеденному приходу на службу ее папочки. Плюс в проулке так и витал стойкий запах продолжающихся дожариваться и тушиться блюд на ужин. Так что когда вообще ни одного прохожего или гуляющего на набережной я не увидел, то совсем не удивился. Хотя освещение там наблюдалось чуть ли не повышенное. Военные корабли тоже освещались довольно четко, да и матросы там проводили группами какие‑то пробежки. Флот – великая сила! Муштруют парней даже перед вечерними склянками.
Так и пройдя под самой кромкой домов по набережной, я вышел на параллельную улицу и двинулся в обратный путь к пейчере. Здесь оказалось более многолюдно, хотя никто из прохожих в мою сторону даже не посматривал. Проносились редкие всадники, тарахтели и скрипели тарантасы и кареты, из какого‑то проулка выплыл и не вписался в поворот громоздкий дилижанс. Возницы ругались и шумели, пытаясь дать взад две запряженные пары коней, и мне настолько понравился царящий на улице дух прошлых веков, что я на какой‑то момент замер, всматриваясь и впитывая удивительную атмосферу этого мира.
Вот в этот момент все и случилось. Что‑то вязкое опутало мне плечи и туловище, по голове ударило нечто тяжелое и вонючее, и я провалился в омут бессознательности.

Глава двадцать седьмая
«Если вас ударят в глаз…»

Именно эти слова дурацкой песенки начали прокручиваться у меня в мозгу, когда я стал приходить в себя.
«Если вас ударят в глаз, вы невольно вскрикнете! Раз ударят, два ударят, а потом привыкнете!»
Конечно, я за свою короткую жизнь к чему только не привык. Порой издевательства подружек больше доставали, чем простая физическая боль. Да и голова у меня с рождения – крепкая до необычайности. Машка шутила, что туда весь мой «рост» ушел. Так что соображать я стал вместе с зазвучавшим напевом, но вот страшный дискомфорт все равно оставался. И виной всему был жуткий, тошнотворный запах, от которого немедленно хотелось проблеваться. Тем более ощущение вони удивляло по той причине, что я вроде как куда‑то несся, лицом вперед, и меня с приличной скоростью обдувал встречный ветер. Мое тело несколько дергало то вверх, то вниз, проседало и подскакивало, а над головой раздавались странные хлопки. Словно парусина, трепещущая на сильном ветру. Может, меня к верхушке мачты привязали?
Даже мысль мелькнула, что это обозленный мичман так решил отомстить за собственное унижение. Собрал компашку верных друзей, подкрался сзади и…
Но глаза‑то все равно открывать надо. Хотя пришлось п роморгаться вначале: башку мне все‑таки пробили, и на глаза натекла запекшаяся к данному времени кровь. Руками, хоть они в принципе и оставались свободны, мне до лица дотянуться никак не удавалось. Словно мою грудь, плечи и спину укутали в толстый кокон‑корсет или доспех неудобный, и теперь руки в локтях даже до середины не сгибались. Лишь с трудом дотянулся пальцами обеих друг до друга. Что за нечисть?
Когда глаза открылись, ноги поджались непроизвольно: подо мной была пропасть! Несмотря на полную темень и пока так мною и не доказанное отсутствие лун, я понял, что кто‑то несет меня по воздуху. А когда рассмотрел далеко внизу огни какого‑то маленького городка, то догадался и о примерной высоте полета: около километра!
Будь я женщиной, наверняка бы зарыдал, забился в истерике, да и помер бы благополучно. Отмучился бы и отошел, как говорится, туда, откуда не возвращаются. Но никак не получалось, при всем желании. Еще и какой‑то противный внутренний голос твердил мне со злорадством: «Так тебе и надо, дуралей! Нет чтобы сидеть в номере, тискать упругие женские сиськи да заедать это удовольствие сметаной, так тебя тараканы в дурной башке потянули “прогуляться”! Учиться ему надумалось, имбецилу! Вот теперь будешь изучать историю собственной задницей и продырявленной башкой!»
Неконструктивную самокритику я задавил в зародыше, а вот любопытство – не смог. И стал выворачивать голову вверх и закатывать глаза, пытаясь рассмотреть, что за чудовищная птица меня тащит. Тут мне тоже мешал все тот же кокон, упирающийся в затылок. Но я таки вывернулся и при свете звезд рассмотрел мощное, покрытое густой и длинной шерстью туловище от колен и выше. Искривленные руки‑лапы. И голова! Очень похожая на голову сатира: козлиная бородка, толстенные губы, нос клювом, выпученные глаза и торчащие во лбу под прямым углом рожки. Все это тело венчали хлопающие за его плечами кожистые крылья.
Без сомнения, эта птица‑сатир никогда не знала воды: смрад забивал мне нос даже при сильном встречном потоке воздуха.
Почувствовав мои движения, летающее создание наклонило голову, и противная пасть расплылась в улыбке.
– Очнулся, звереныш? – Вот это да! Оно еще и разговаривает, поразился я. – Что ж ты такой тяжелый, мясо?
– Сам ты козел! – вырвалось у меня со злости.
– Ха‑ха! – захохотало чудовище. – Дитятко шустрое и живучее! Дитятко свеженькое! Ха‑ха! А облегчиться дитятко не желает?
Как это ни покажется странным, но мне и в самом деле не только блевать хотелось. Поэтому, хоть и дрожал от страха, выдавил из себя вполне ехидно:
– Желает! Вон под тем деревом в роще попрошу меня оставить.
Еще более громкий и вульгарный смех меня чуть не оглушил.
– Ох, уморил, шутник! Даже я внизу ничего в той темени не вижу, а он будто филин ходячий! Ха‑ха! Но! Если ты так желаешь… – И мерзкий сатир издал не то вопль, не то призыв: – Азрака!
И в следующий момент просто бросил меня. Со сдавленным криком я увидел удаляющиеся от меня огромные когти, из центра которых торчали еще более неуместные копыта, и ощутил снизу приближающийся холод смерти. С такой высоты упасть и не разбиться – шансов нет. Наверняка это и есть те самые кречи, которые не клюют детей, а просто их воруют, отдавая на корм своим прожорливым птенцам, и сейчас мы как раз над логовом этой образины. Вот он и сбросил меня, заодно желая превратить в качественную отбивную. Не иначе как смерть.
Но не успел я додумать эту мысль о собственной гибели и удивиться, почему же перед моими глазами опять не проскакивают кадры из всей моей жизни, как что‑то опять резко дернуло меня вверх. Хлопки над головой раздались с бешеной частотой, моя голова чуть не отвалилась от рывка, а зубы чуть предательски не откусили вываленный на подбородок язык.
Жесть! Меня опять несла какая‑то образина, очень схожая с прежней, но с явными признаками женского пола. Причем тошнотворный запах бил по моим ноздрям с еще большей, туманящей сознание силой. Мне даже дурно стало, и я, кажется, потерял сознание. Потому что когда очнулся, уже наступило утро и Светоч яркими лучами пытался нас достать чуть сзади и справа. Мы однозначно летели на север! А там, насколько я помнил карту, находилось то самое государство зроаков, исконных врагов империи Моррейди.
Неужели меня несут туда? А зачем? Или эти кречи тоже там проживают? Скорее всего, именно из‑за подобной дружбы с кречами этих жестоких зроаков и ненавидят во всем мире. Или еще причины есть? Их полно наверняка. Да, все‑таки не успел я почитать историю! Но больше всего мне не нравились упоминания летающего сатира о свеженьком мясе. Зачем он так надо мной издевался? Зачем запугивал? Да и вообще, зачем им дети? Может, зроаки из них нечто наподобие янычаров взращивают? Истории наших миров очень странно схожи и местами могут переплетаться, соприкасаться самыми неожиданными сторонами. Может и такой выверт местной действительности существовать. Ведь недаром новобранцев и молодых солдат во все времена называли «пушечным мясом».
Но в таком случае у меня есть шанс. Пока они меня «под ружье» поставят, пока разберутся, что я не дитятко и совсем не расту, глядишь, и шанс представится сбежать. Или еще чего придумаю. Главное, сразу не убьют. А недавнее бросание вниз наверняка преследовало только одну цель: чтобы я и в самом деле «облегчился» от страха. Может, я и в самом деле успел?..
Внимательно прислушался к собственным ощущениям, подвигал нижней частью тела, пошевелил пальцами ног. Нет, вроде сухой, не опозорился. Даже вздохнул после этого с некоторым облегчением и законной гордостью. А потом опять попытался рассмотреть, что там у меня над головой и под ногами.
Над головой устало трепетал крыльями самец. Видно было, что он и в самом деле летел на пределе сил, на меня внимания не обращал, а про шутки и думать забыл. Чуть ниже нас и справа летела его самка. Видимо, это ее и звали Азракой. А внизу, казалось протяни руку и достанешь, возносился горный хребет. Причем хребет явно рукотворный, словно игравшиеся великаны гигантскими топорами и клиньями скололи по сторонам все лишнее, оставив по центру грубо отесанную, неровную стену высотой метров восемьсот и толщиной около двухсот метров. Стена тянулась и вправо и влево до самого горизонта, и я понял, почему до сих пор империю зроаков не стерли с лица этой планеты: к ним легко могли добраться только летающие на такой высоте кречи.
Сразу за стеной виднелись поселки, маленькие веси, шикарные замки с далеко раскинувшимися парками и садами, крепости разного размера и разного архитектурного формата, много возделанных полей, лугов. Большими пятнами и островами выделялись рощи и густые дубравы, кое‑где даже виднелись солидные лесные массивы. Часто мелькали озера с синей, незамутненной водой, спокойные речушки и красивые искусственные водоемы. В общем, по первому взгляду – невероятные природные богатства, благодатный край, р айское место для проживания. Оставалось только удивляться, что здесь творится и как зло здесь обосновалось.
Один за другим стали попадаться города, обнесенные скорее декоративными, чем защитными стенами. И когда на горизонте показался самый большой из увиденных за утро городов, кречи резко пошел на снижение и буквально спикировал на территорию отдельно стоящей крепости, совмещенной с великолепным замком и небольшим поселком.
Причем меня просто кинули с пятиметровой высоты прямо в узкий колодец, глубиной метров шести. В момент броска сдерживающий меня кокон встряхнулся, раскрылся, и я вывалился из него, словно выскользнувшая из сетей рыбина. Хорошо хоть ногами строго вниз. Инерцию удалось погасить чудом. Прокатившись два метра по земле как заправский спецназовец, я все‑таки врезался в равнодушную каменную стену и уже под ней затих, приходя в чувство и пытаясь выстроить разбегающиеся мысли. Но как я при падении ноги‑руки не переломал, так и осталось для меня загадкой. Вскочил, стал внимательно осматриваться, ощупывать стены и собственное тело.
Колодец восьмиугольной формы, метров шести в высоту, и в самом низу имелась массивная, сделанная, скорее всего, из крепкого дуба дверь. Понятно, что на мои слабые, поначалу даже вежливые стуки и заполошные крики с той стороны никто не отозвался. В окошке чистого неба над головой тоже вначале никто не появлялся, но когда я в бессильной злобе стал со всей силы молотить по двери ногой и рычать от злости, сверху послышались голоса:
– Ты смотри, какой живчик попался!
– Ни одной ноги не переломал!
– Вот будет повару забава, он таких любит погонять для притока крови. А то ночью мелкую девочку притащили, да и то мертвую.
– Ну вот и здорово, что тебе товар понравился, – говорил с какими‑то заискивающими нотками сбросивший меня сюда кречи. – Давай деньги.
Его собеседник, продолжающий меня рассматривать с каким‑то нездоровым, голодным интересом, облизнулся и раздраженно рыкнул:
– Теперь расчет за детей дает управляющий. Требуй с него!
Он выглядел почти как нормальный мужчина. Пусть даже и довольно мощный, хорошо упитанный мужчина. Но от человека очень сильно отличался строением головы и несколько утолщенной шеей. Челюсти, широкие, выдвинутые вперед и с огромными, торчащими наружу клыками, скорее, могли принадлежать орангутангу. Ну и нос его никак не вписывался в понятие «картошка». Скорее расплющенная свекла с двумя дырищами. Ушей под длинными, слегка вьющимися волосами видно не было, да и все остальное вполне походило на человеческие органы. Но из‑за расширенных челюстей голова получалась треугольной, округленной вершиной кверху, и сразу выдавала в неприятном существе представителя, совершенно отличного от человеческого вида.
Логика мне подсказала, что это и есть присно известный зроак. Последние сомнения, у кого я в плену, рассеялись окончательно. Но вместе с этим громадной волной накатила еще бóльшая паника. Если меня сюда доставили и продали в янычары, то при чем здесь какой‑то повар? Еще большей жутью дохнуло на меня при упоминании о какой‑то мертвой девочке. Уж ее‑то забирать в солдаты – вообще ни в какие ворота не лезло.
А события, совершенно мною неуправляемые, продолжали катиться по неизвестной колее.
– О! А вот и повар со своим харезбеком. – Зроак показал в мерзкой улыбке и все остальные огромные зубы. – Вечером банкет, торопится рулетов и колбасок наделать.
– А деньги? – еще больше заволновался кречи. – Мы с Азракой чуть не надорвались в пути, хочется домой полететь и отдохнуть как следует.
– Слышь, Брой, а когда тебя здесь обманывали или не заплатили?
Чуть раньше я услышал приближающееся грозное рычание, затем шум сбрасываемого засова, будоражащий скрип двери, и в замкнутое стенами пространство ворвался похожий на смесь волка с козлом монстр. Я успел броситься от него к противоположной стене, сжаться в комок и прикрыть голову руками. С остановившимся от ужаса сердцем я почувствовал, как образина шумно меня обнюхивает, и услышал раздавшийся рядом голос:
– Ха! Так ведь дитятко не в крови, и ноги целы.
– А тебе уже и лень самому кусок мяса оттащить! – раздался сверху смех зроака. – Все своего харезбека учишь по команде носить. Кстати, малец цел, только что так в дверь ногами колотил, что даже я залюбовался.
– А? Это хорошо. – Сквозь приоткрытый глаз я заметил, как надо мной склонился второй зроак. – Эй, мясо, сам пойдешь или тебе сразу пусть мой любимчик позвоночник перекусит?
Невзирая на страшное желание и проблеваться, и срочно опорожнить кишечник, я шустро вскочил на ноги, с леденящим чувством поглядывая на страшную парочку: зроак плюс харезбек. Волосы у меня встали дыбом, когда я на разумном существе рассмотрел запачканный кровью фартук, а на его дрессированном неразумном помощнике – ошейник из очень подозрительной кожи.
Большего мне рассмотреть не удалось, зроак равнодушно повернул и тронулся в обратный путь:
– Держись за мной. Отстанешь – харезбек тебе ногу откусит, он еще голоден.
И действительно, пока я шел, странная помесь козла и волчары с рычанием стелилась за мной следом и пыталась ухватить за пятки. Как я пожалел, что поменял прочные, обитые железом ботинки на легкие сандалии!
Но чуть позже я вообще пожалел, что на свет родился. Мы вышли в какой‑то двор, где, похоже, на большом столе разделывали животных. Настолько он был заляпан старой и свежей кровью. Вонь там тоже стояла невыносимая, и я чуть снова не потерял сознание. Но не успел я и покачнуться, как приведший меня зроак схватил в руки бич и с радостным оскалом на морде провозгласил:
– Хочешь жить – бегай и изворачивайся, дитятко!
И первый удар бича вместе со жгучей болью опустился на мое плечо. Понятно, что я забегал, заметался по замкнутому двору как угорелый. В панике выискивая любое место, куда можно было бы забиться словно мышь или ввинтиться словно уж. Увы! Даже дверь, через которую мы сюда вошли, оказалась заперта наглухо А когда я рассмотрел то, что оказалось нарублено в огромной кастрюле, я заорал благим матом и ускорился раза в два. Кажется, несколько раз, обламывая ногти, даже попытался взобраться по отвесной стене. Еще бы не паниковать и не сходить с ума: в кастрюле я заметил разрубленную детскую ладонь.
И только после минут пяти беспрерывного бега почувствовал, как удары иногда‑таки попадают по моему телу. Видать, мясник приноровился к моей тактике и теперь взмахивал своим орудием несколько по‑иному. При этом он хохотал как оглашенный и выкрикивал время от времени:
– Ай да басовитое дитятко! Ай да шустренький кусочек мяса! Ну потешил, ну молодец!
Пока я метался, мои мечущиеся мысли тоже кое‑как приобрели хоть какое‑то единое направление и сориентировались только на одном: как выжить? В данной ситуации вопрос казался из категории полного абсурда, потому что на самом деле все мои органы чувств просто вопили о приближающейся смерти. Разве что если уж припоминать мою интуицию – она молчала. Что и не удивляло при создавшейся какофонии в моей голове. Но некое реальное отношение к действительности все‑таки сработало, отыскало главную несуразность, по его мнению, в происходящем.
Сам поражаюсь, с каким таким отчаянным рывком я подался к зроаку, замер от него всего в трех метрах и сжавшимся от спазм страха и перенапряжения горлом вполне отчетливо выдавил:
– Я не дитятко!
Мой экзекутор даже растерялся. Замер и нахмурился, рассматривая меня внимательно. Но по инерции таки спросил:
– А кто же ты?
– Я взрослый мужчина. Мне уже двадцать лет.
– Хо‑хо! А не врешь?
– Да чего мне врать?..
– Тогда почему такой мелкий?
Словно в дурном сне, я лепетал истину, набившую мне в последние годы оскомину:
– Упал я на спину, повредил позвоночник, совсем с тех пор перестал расти.
Стоящий передо мной злейший враг всего человечества шагнул вперед, схватил меня пятерней за волосы и стал внимательно рассматривать мое лицо. После чего неожиданно заорал жутким голосом:
– Заррабга!
Моя голова чуть не осталась у него в руках, настолько резво самостоятельно живущие ноги предприняли попытку сбежать от такого вопля. Но результатом этого стала заскрипевшая дверь за моей спиной и несколько недовольный голос еще одного зроака:
– Ты чего орешь, идиот?! Хочешь накликать гнев принца к себе на голову?
– Да как же не орать, Заррабга. – Рука повара так и продолжала приподнимать меня над землей за волосы. – Ты посмотри, что мне подсунули? Он утверждает, что он старый для деликатесов! Говорит, что ему двадцать лет.
В моем поле зрения появилось еще более противное существо. Причем какое‑то внутреннее противление и еще большую ненависть к нему вызывала татуировка на весь лоб: знаменитые три щита в ряд. Подобное мне показалось кощунством, лишь чуть менее уступающим людоедству.
Татуированный приложил свою лапу к моему лбу и словно прислушался. Потом скривился и согласно закивал:
– Может, и не двадцать, но точно старый.
– И что я сегодня на вечер приготовлю? – сокрушался мой мучитель, разом потерявший ко мне весь интерес. Он даже толкать меня не стал, просто уронил где держал и с убитым видом поплелся к разделочному столу. – Ты управляющий, ты и выкручивайся по поводу ужина.
– Не наша вина. – Второй зроак достал свисток и пронзительно свистнул. – Тем более я не такой дурак, чтобы о деликатесах сообщать до того, как их приготовят и подадут на стол. Ага, летит, воробышек.
Пока я отползал под стенку, никому не нужный, во двор опустился доставивший меня сюда кречи и с довольным видом протянул вперед лапу:
– Я специально не улетал, ждал оплату.
Зроак спрятал свисток и теперь пялился на летающее создание недобрым взглядом.
– Брой, где ты выковырял эту жертву аборта?
– В каком смысле, господин Заррабга? – заволновался кречи, мерзко подскакивая на своих копытцах со звериными когтями и нервно размахивая кожистыми крыльями. – Вполне нормальный мальчик вроде бы.
– Это – не мальчик, слепая ворона! Это – великовозрастный урод, недоросток с жестким мясом, и ему уже лет восемнадцать, не меньше, да и он утверждает, что все двадцать.
– Как же так? – Брой чуть не плакал от досады, а его страшные когти так и дергались в злобных конвульсиях, царапая плитку пола. – Ах он сволочь! Ребенком притворился! А я так рисковал ради этого тяжеленного куска падали.
– Сам ты – падаль! – вскипел управляющий. – Среди господ уже слух пошел, что деликатесное мясо доставили, а теперь оказывается, что только на половину блюд хватит! Ты хоть представляешь, ворона вонючая, что сегодня вечером будет?! Тебя на цепь посадят и тренироваться в стрельбе из лука станут, блоха ты летающая! Еще и двойную оплату хотел, гнида!
Видно было, что Брой сильно испугался. Потому что попятился назад, а потом и нервно взлетел на крышу здания и уже оттуда стал жалобно канючить:
– Да как мне было разобраться с высоты? В этом проклятом Рушатроне теперь с каждого здания стрелы летят. Два клана вольных охотников за последние лутени погибло. Да и над остальными поселками и городками положение не лучше.
Пора падать в обморок.
Я и так трясся от страха и переживаний, но только теперь до меня окончательно дошел весь ужас моего положения и вся суть кошмара, связанная в этом мире со зроаками и кречами. Первые ели детей, а вторые этих детей им доставляли! И меня этот летающий премерзкий и вонючий сатир‑козлодой принял за ребенка.
Стали совершенно понятны и чувства людей, в особенности Мансаны, когда она с невероятной ненавистью упоминала в своих рассказах зроаков. Таких людоедов надо уничтожать не просто денно и нощно, а так, чтобы о них в мире даже воспоминаний не осталось. Растерзать каждого зроака на мелкие кусочки, а остатки зарыть на громадную глубину – такие существа даже на удобрение не пригодны.
Упершись спиной в стену, я замер, парализованный осознанием здешних реалий.
Разговор тем временем завершался.
– Мне плевать и на тебя, и на прочие кланы! – злился Заррабга. – Это мясо идет по цене всего половины от взрослого. Потому что больное и мало на вес получается. А вздумаешь жаловаться – вообще ничего не получишь.
– За что, господин? – взмолился кречи. – Мы так рисковали. Дайте хоть взрослую плату за него!
– Даже не проси! Единственное, что я могу для тебя сделать, так это раззадорить принца охотой по маленькой цели. Если ему понравится, тогда получишь полную плату за этот кусок, как за целого человека.
Мамочки! Да они и взрослых едят?! А перед тем еще и охотятся на них? Лучше бы меня сразу сейчас зарубили, людоеды проклятые! У‑у‑у, сволочи! Как я вас ненавижу!

Глава двадцать восьмая
Камера‑тир

Упиваться ненавистью мне долго не дали. Управляющий швырнул кречи мешочек с деньгами, и тот сразу подался оплакивать свою невезучесть. А меня зроак схватил за руку и поволок куда‑то во внутренние помещения крепости. Мелькание полутемных участков с яркими полосками света из больших окон меня окончательно дезориентировало, так что, куда мы пришли, я так и не понял.
Заррабга присмотрелся к полу, где располагался большой прозрачный люк, и расхохотался. Так и продолжая смеяться, отодвинул второй рукой тяжеленный засов и поднял люк, открывая его вверх.
– Эй, мясо! – заорал он вниз. – Ловите пополнение и готовьтесь к охоте!
На этом месте его слова заглушил громкий удар колокола. Причем такого сильного звучания, что вздрагивало все здание и вибрировал воздух. Тут же последовал второй, третий…
И только когда стал стихать гул, зроак продолжил:
– Ну вот, уже три часа утра. Как быстро время летит, обед уже скоро, а у меня еще дел… Эй! – Он опять заглянул вниз. – Вы там заснули или как? Ловите нового кандидата на закуску. Уж он точно в производители не годен. Ха‑ха!
Внизу началось какое‑то шевеление, рука зроака перехватила меня за шиворот, довольно бережно опустила в люк и только тогда разжалась. Летел я метров шесть, а потом с вырвавшимся криком опустился на мешанину каких‑то тряпок, вонючих матрасов и сплетенных в едином желании спасти рук.
Наверху громыхнул люк, послышался звук задвигаемого засова, а у меня над ухом раздалось сочувствующе‑озадаченное восклицание:
– Экий ты маленький!
Пока я пытался восстановить дыхание и хоть как‑то осмотреться, послышались и другие голоса:
– Неужели дитятко?
– Как же! Эти твари маленьких сразу съедают! Не могут удержаться.
– Ну да, для них один вид ребенка – хуже дурмана.
– Тогда чего он такой ссохшийся? Старый, что ли?
Ну вот, стариком меня еще не обзывали. Хотя, с другой стороны, я готов был хоть в древнюю старуху превратиться, лишь бы меня не ели и отпустили на все четыре стороны. Поэтому я уже чисто машинально, на автомате, затянул надоевшую волынку про мои физические недостатки, травму и все остальное. Узнав о моем возрасте, самый огромный из присутствующих мужчин сочувственно вздохнул:
– Да, парень, не повезло тебе! С твоим весом – явная жертва.
Все остальные уже расходились в стороны и усаживались на длинные, узкие выступы вдоль стен. Всего я насчитал шесть человек, одежды которых еще совсем недавно наверняка были добротными и богатыми. Но сейчас висели на большинстве рваными лохмотьями и обрезками. То ли людей так обыскивали, то ли специально издевались, а может, и кнутами секли, как меня тот полоумный повар. Пока меня не засыпали вопросами, я решил сам спросить у нежданных товарищей по несчастью:
– А вы кто такие?
– Леснавцы мы, уже рудню как в полоне.
Если мне не изменяла память, то чуть западнее, гранича с империей зроаков Гадуни, и располагалось это царство. Рудня – неделя, значит, они тут пять дней. Но я решил уточнить:
– Царство Леснавское? – Получив утвердительные кивки, я удивился: – Как же вас поймали?
Мужчины переглянулись между собой, сошлись взглядами на самом молодом парне, но тот только дернул равнодушно плечами: мол, не все ли равно? И тогда все тот же гигант пробасил:
– На ничейных землях за щитами охотились. Да на засаду зроакских колдунов и наткнулись. Ну а ты, парень, с каких окраин?
Увы, моя тупость и незнание местных реалий опять пытались меня выставить полным идиотом. Перед скорой смертью таки удосужился выяснить, кто такие кречи и чем опасны зроаки, но выясняется, что здесь еще и на щитов охотятся. Или я что‑то не так понял? Да черт меня побери! Надо прекращать строить из себя выходца местного мира, громко кричать о своей тупости и спрашивать, спрашивать, спрашивать. Для этого дела легенда дикого горца вполне даже подойдет.
Другой вопрос, что мне эти новые знания, скорее всего, и не понадобятся, но мандраж уже прошел, дыхание восстановилось, ужас перестал холодить конечности и заплетать язык, так что почему бы и не пообщаться? Естественно, ответив на последний вопрос:
– Еще вчера вечером по Рушатрону гулял.
– Небось кречи украли?
– Ага, такой вонючий‑превонючий козел с рогами и копытами.
– Да они все такие. Или ты не знал?
– Слышал, но только краем уха, думал, это просто птицы такие, которыми детей пугают. Да и про зроаков думал, что они просто очень плохие, но не более чем враги для империи Моррейди. – Заметив утроенное внимание к своим словам, продолжил: – И по столице я только лишь несколько дней гулял, по своей тупости не выспрашивая ни про зроаков, ни про кречей. За что дурака и поймали поздним вечером.
– Постой, как это ты ничего не знал? – изумился гигант. – Где же ты вырос?
Сказать им честно, кто я и откуда, – все равно не поймут, да еще и обозлятся. Поэтому я решил импровизировать с тех кусочков знаний, что у меня имелись. Вдобавок наверняка стал сказываться синдром смертника, которому неожиданно предоставили еще некоторое время пожить и которому хочется жутко выговориться. Вот на меня и накатило, вот меня и понесло:
– С младенчества меня воспитывал отшельник, и мы прожили в труднодоступной пещере Пимонских гор, почти не видя ни людей, ни уж тем более кречей. Да и мой наставник мне никогда про этих вонючих созданий не рассказывал. И вот недавно он меня насильно отправил в столицу Миррейди. Ничего не объясняя, ничего не рассказывая, только дав деньги на дорогу, несколько древних монет Заозерья, и усадив в почтовый дилижанс. Только и добавил единственное наставление: «Все в этом мире ты отныне должен познавать сам!» Вот я и стал познавать. В дилижансе мои попутчики высмеяли меня при первых вопросах. Прямо ухохатывались, заявляя в глаза, что более наивного и недалекого человека они в жизни не встречали. Понятно, что со своим физическим уродством я не мог ответить им грубостью на грубость, мне стало невероятно стыдно, противно, и я полностью в себе замкнулся. Решив только прислушиваться к тому, что говорят другие, и больше никогда не задавать глупых вопросов. В Рушатроне мне немного повезло: побывав во внутренностях Сияющего кургана, я получил некоторое доброжелательное сочувствие со стороны хранителя, он мне помог устроиться жить в пейчеру, я даже с довольно приличной девушкой познакомился, которая охотно стала моим экскурсоводом. Но моя наивность и глупость и тут подвели, вместо тысячи вопросов с моей стороны я продолжал корчить из себя всезнайку и гордого, пусть и дикого, горца. В результате чего и оказался здесь, в этом скопище людоедов. Когда меня чуть не порубил на сегодняшний ужин местный повар, я признался, что не ребенок, пришел какой‑то гад с тремя щитами на лбу, проверил как‑то мой возраст и бросил к вам. Вот и все.
Теперь уже долгое, заинтересованное молчание нарушил молодой парень. И мне по его интонации и по манере держаться сразу показалось: этот молодчик не последний человек в этой компании. Да и говорил он слишком властно:
– Как тебя зовут?
– Борей! А тебя?
– Зови меня Миурти, не ошибешься. Но как же ты, Борей, с отшельником жил? Неужели не хотелось сбежать? Неужели не хотелось на свободу?
– Да я и так был свободен, – удивился я. – Наставник мне словно отец, да и, наоборот, я не хотел уезжать в столицу.
– Он тебя хоть читать научил? – вопрошал Миурти.
– Да. Но у нас имелось всего лишь две книги: «Описание Пимонских гор» и «Правила хорошего тона, в том числе на императорском приеме». Вот я по ним и учился.
Довольно громкие, хоть и скорбные смешки не совсем соответствовали окружающей атмосфере, но ясно показали: окружающие меня пленники не потеряли силы духа. Пока я думал, как мне среагировать, парень пояснил с доброй улыбкой:
– Ты не обижайся, это мы скорее над твоим наставником смеемся: взять в отшельнический скит самые ненужные книги, какие можно представить. Горы ты и так видел, а уж изучать правила хорошего тона… Ха‑ха! – опять засмеялся он, не удержавшись.
Пора было и мне задать хоть несколько вопросов:
– Ну раз вы все тут такие грамотные, то тогда кто мне ответит: откуда взялись эти зроаки? Ведь они совсем на нас не похожи. И почему их до сих пор не вырезали вместе с кречами?
Смех стих, и к разговору присоединился сухощавый мужчина среднего роста. Причем начал он с вежливого представления:
– Меня зовут Саабер, много лет сам считаюсь наставником и учителем, и, отвечая на твои вопросы, я могу говорить сутками. Или тебе более короткую историю?
– Самую короткую и сжатую.
– Самую? – переспросил Саабер с таким недовольством, словно у него забрали любимую игрушку. – Ну, если в двух словах, то зроаки явились сюда из другого мира. А потом они же привели за собой этих вонючих кречей. Достаточно?
Свой короткий вопрос он задал с явным ехидством, видимо ожидая от меня восклицаний типа «Как?! Разве такое бывает?! Где этот другой мир?! Как туда попасть?» или нечто подобное. Но мне и так стало понятно, что когда‑то злобные людоеды явились сюда из другого мира при помощи перехода. А скорее всего, и долго пользовались этим переходом, возможно и до сегодняшнего дня имеют возможность общения со своей прародиной. А значит, где‑то в этой империи имеются если не башни, то некое подобие древних строений, на которых обязательно отыщутся условные символы иного мира. Да и не только иного, а и для внутренних перемещений. Однозначно, что так зроаки триста шестьдесят лет назад и попали в Сияющий курган. Если успею, то поспрашиваю на эту тему.
А пока мне удалось не только его поразить.
– Вполне. А что, сами кречи не людоеды?
– Нисколько. Они питаются только вареными овощами и специально выращиваемыми улитками.
– Хм! Сырыми едят?
– Нет, тоже варят.
В моей голове не укладывались противоречия:
– Почему тогда от них исходит такая вонь?
Пока Саабер рассматривал меня, поворачивая голову, словно курица, фыркнул самый огромный пленник:
– Потому что никогда не моются! Даже патологически боятся воды настолько, что над ней не летают. Только узкие речки пересечь могут, и не было случая, чтобы Лияну перелетели. Озера средние, и те облетают.
– Все равно не сходится, – возражал я. – Пусть и мохнатые, со слипшейся шерстью, пусть и не моются, но до такой степени издавать зловоние? Вот если бы они ели мясо или падаль, тогда совсем иное дело.
– А ты точно лишь две книги прочитал? – неожиданно спросил Миурти.
– Да, к моему огромному сожалению, – съязвил я. – Но не считайте меня за полного идиота и недоумка. Мы с наставником довольно много и часто беседовали на самые разные темы. Пусть они и не касались конкретных жизненных тем и реалий той же Моррейди, но кое‑какие знания в моей голове имеются.
– Заметно, – согласился Саабер. – Нам остается удивляться, почему ты, такой умный, все еще находишься с нами и до сих пор не ушел отсюда сквозь стены.
– Можете смеяться, – согласился я, когда послышались не обидные смешки. – Главное, на вопросы мои отвечайте. Итак: что обозначают или символизируют три щита?
Опять странные переглядывания между пленниками и еле заметный кивок молодого Миурти. Словно он дал добро Сааберу вести беседу в прежнем русле.
– Трудно в это поверить, – стал рассуждать тот, словно оправдывая самого себя. – Но выросший с отшельником парень может такого и не знать. Хотя это рассказывают до того, как ребенок начинает ходить. Три щита – это основа волшбы в нашем мире. Дают умение колдовать, защищаться от колдовства противника и видеть себе подобного. Не слышал о таком?
– Не довелось, – отмахнулся я от ехидного тона. – Значит, наколки на лбу дают все выше перечисленные привилегии? Потому как тот урод‑зроак сразу определил мой возраст простым касанием.
– Да нет, сами наколки ничем не помогут. Это только зроакские колдуны таким способом себя метят. Страху на нас, да и на кречи, напускают. Щиты надо собрать, принять и усвоить, а для этого надо иметь как способности вкупе со страстными желаниями, так и возможность заполучить эти щиты.
– Хм! Насколько я понял, подобные раритеты не обязательно просто твердый кусок железа?
– Ты правильно понял, Борей.
– Именно поэтому за ними и надо охотиться? – Пауза затягивалась, поэтому я продолжил: – Или откапывать? А может, просто сорвать с дерева? Или вырастить в бадье?
– Ни разу не угадал, кроме первого, – развеселился гигант. Но сам и оборвал свой смех озадаченным цоканьем языка. – Но даже при удачной охоте – мало шансов отыскать, схватить и удержать первый щит. Его потом еще нужно донести нужному человеку, и этот человек должен со щитом срастись.
– Или срастись, или человек должен его проглотить, – с педантизмом учителя философии поправил Саабер. – Но последнее не каждому дано.
– Представляю, – согласился я. – Если оно до того бегало и пряталось, да еще и в земле перепачкано.
– Ты не понял! – стал горячиться худощавый учитель, досадуя на мою тупость. – Срастись со щитом может попробовать каждый в течение нескольких часов. Если это не происходит, первый щит передается другому человеку, и так шесть, максимум семь дней. После чего первый щит погибает без своего создателя и носителя.
– И кто его создает?
– Крыса‑пилап, живущее в норах животное вот таких размеров. – Саабер расставил ладони примерно сантиметров на двадцать – двадцать пять. – Ловишь или подстреливаешь крысу‑пилап, снимаешь у нее вместе с кожицей щит со спины и хорошенько моешь в нескольких водах. После чего кожа отслаивается, а щит лепишь себе на любой выбранный участок тела. Если он прирастает, человек становится посвященным первого уровня. После чего должен совершенствоваться, обучаться и уже с новыми знаниями получать второй щит, который произрастает в некотором роде из первого и дает умение держать оборону от магических атак.
Ой, как сложно! Да и не верилось совершенно в такие россказни. Но виду я не подал, лишь согласно кивнул и продолжил:
– Нетрудно догадаться, что третий уровень достигается наложением на глаза третьего щита, который дает возможность просматривать не только соперника, но и все остальное. Правильно?
– В корне неверно, – под смех остальных пленников продолжил сухопарый знаток и наставник из Леснавского царства. – Для получения третьего щита претендент должен сам создать очень сложный яд и выпить его в течение определенного периода времени. Если не умер, то становится обладателем трех щитов, могущих повелевать волшбой и менять весь мир по мере своих растущих умений. Как правило, при получении третьего щита умирает до сорока процентов желающих его получить.
– Ну, жадность всегда не приветствуется, – зафилософствовал я. – Но насколько я понял, вы все как охотники наверняка имеете первый щит и можете хоть что‑то сотворить. Покажете?
– Что тебе показать? – даже пригнулся ко мне гигант.
– Волшбу. – А чего мне бояться? Раз они охотники и этого не скрывают, пусть хоть удивят в последний день жизни. – Не стесняйтесь, показывайте.
Опять все засмеялись, а Саабер принялся мне терпеливо втолковывать:
– Сразу видно твою необразованность в этом вопросе. Во‑первых, даже будь мы хоть все сжившимися с первыми щитами, все равно, кроме мелкой волшбы, ничего сотворить бы не сумели, как и вырваться из плена. Во‑вторых, отыскать крысу‑пилап считается невероятной удачей. Особенно в приграничье, где спокойно этим заняться почти невозможно. Кстати, крысы‑пилап потому и расплодились на ничейных землях, что там им полное приволье при отсутствии охотников. Ну и, в‑третьих, ни на одном из нас первый щит пока не прижился.
Я ухватился за проскочившее слово «пока»:
– Но вы не теряете надежды, что приживутся?
– Э‑э‑э… – И опять эти странные переглядывания.
Не пойму я их: то откровенничают, то скрытничают сверх всякой меры и без всякого толка.
– Да ладно, я ведь просто так спрашиваю. И кстати, чего вы их тогда не проглотите? Понимаю, что после какой‑то там крысы что‑то глотать не фонтан, но…
Гигант меня перебил с угрозой:
– Хочешь попробовать?
Словно под заказ, для усиления его тона, все завибрировало от ударов колокола. А я незаметно постарался засечь время по своим наручным часам. На этот раз прозвучало четыре удара. Пленники на это не сильно обратили внимание, лишь выждали паузу для продолжения разговора.
– Да чего ты пугаешь парня? – укорил Миурти здоровяка и охотно пояснил для меня: – Сам человек проглотить первый щит не может. Нужна обязательная помощь опытного носителя всех трех щитов. Ну, или надо быть хранителем кургана.
– Сияющего кургана? – поразился я. – Так почему же все тамошние хранители не имеют первого щита?
– Да потому что они там, – гигант махнул в предполагаемом для него направлении своей огромной ручищей, – а мы, вместе с крысами‑пилап, – здесь, с этой стороны Скалы. А в Моррейди отыскать носителя – дело необычайной редкости. Хотя полных носителей трех щитов в империи поморов огромное количество. Среди хранителей тоже есть.
– Ага, – задумался я, продолжая и к нашему месту заточения присматриваться, и припоминать, кто становится хранителями. – Вы знаете про музыку лобного камня?
– А как же! – заверил Саабер. – В главном зале кургана.
– Значит, любой, кто ее слышал, – практически тоже хранитель?
– Несомненно. Большинство со временем тоже становятся умеющими творить волшбу. А почему ты так напрягся?
Вариант с глотанием какой‑то мерзости меня совершенно не устраивал. Но с другой стороны, если это даст хоть малейший шанс спастись, то почему бы и не попробовать? Поэтому я начал издалека:
– Мне повезло, два дня назад я был возле монумента и увидел, как один из посетителей инициировал звучание торжественной музыки. Это было что‑то немыслимое!
Понятно, что никто из Леснавского царства никогда в кургане не был и о прекрасной музыке мог получить представление только понаслышке. Но у всех у них появились мечтательные выражения на лицах, а в голосе послышалась зависть:
– Ух ты!
– Вот повезло!
– Наверное, такое чувствовал!..
– И кем он станет?..
Крепко их такая новость тронула. Да только какой с этого толк? Надо спрашивать.
– А если бы он здесь был и проглотил первый щит, то мы бы спаслись?
Теперь все выдохнули и дружно уставились на Саабера. Тот скривился:
– Хм! Скорее всего, что нет. Само умение колдовать потом нарабатывается годами. Как минимум – месяцами. Даже встань мы, допустим, пирамидой и подними его под самый люк, – скрюченный палец указал на прозрачный люк у нас над головами, – то он бы и засов не смог отодвинуть волшбой. Ну разве что шустрее бы чуть стал, выносливее, чуть сильнее.
Что и следовало ожидать. Да и не огорчился я слишком: больно надо давиться и глотать всякую мерзость. Но дальнейшие слова гиганта и его ответы на мои вопросы развеяли все мои сомнения:
– Да, шустрость бы нам всем не помешала. Особенно когда от стрел начнем бегать.
– Куда бегать?
Губы здоровенного мужчины затряслись от бешенства.
– Вот именно что некуда бежать! Придут пьяные зроаки и начнут стрелять на спор по нам сквозь вон те прутья. Каждому дают по одному выстрелу, но больше никаких льгот. Самое опасное, что мы и знать не будем, в кого он обязан попасть, придется метаться по камере всем нам. И все равно, здесь всего лишь двадцать метров, в упор не промахнутся.
– И?..
Рот мне отказывался повиноваться, а взгляд мой метался по длинному и узкому помещению метров двадцати в длину, одну сторону которого закрывала горизонтальная решетка, а в тупике второй стороны виднелась несокрушимая стальная дверь.
– И все! Потом усыпляют оставшихся в живых, и слуги уносят через дверь мертвых или тяжелораненых. Позавчера так уничтожили всех пленников в соседней камере. Воины из Трилистья. Два лутеня здесь продержались. Ребята еще в первые дни нашего плена ознакомили нас с правилами развлечения местной знати. Теперь их нет, никто из четверых не выжил.
Царство Трилистье находилось с другой стороны, на восток от Гадуни, империи зроаков. И оставалось только сожалеть об участи несчастных воинов, которые каким‑то чудом умудрялись выжить под стрелами восемьдесят дней! Два полных местных месяца.
Да и о себе следовало подумать. Вначале я припомнил разговор зроака и кречи, в котором они упоминали какого‑то принца.
– Я слышал, мы в крепости какого‑то знатного людоеда?
– К превеликому сожалению! – воскликнул Миурти с ненавистью. – Данное отродье является прямым отпрыском императорской династии Гадуни. Не первым по праву наследства, но уж в первом десятке точно.
– То есть это его прямой предок триста шестьдесят лет назад предпринял попытку проникновения в Сияющий курган, убил там всех паломников, но был и сам уничтожен при этом? И не смотрите на меня так, мне об этом девушка‑спутница рассказывала три дня назад.
Опять стал отвечать Саабер. Видимо, для него как учителя история занимала первое место.
– Сведений точных нет, откуда тот император отправился с войском в три тысячи особей, но очень многие источники указывают на Дефосс. Именно в этой крепости мы сейчас и находимся.
О! Уже несколько теплее! Шансов спастись почти не прибавилось, но если бы каким‑то чудом вырваться из этой камеры, прогуляться по этой крепости Дефосс да поискать символы – удача могла бы и улыбнуться калеке‑проходимцу из иного мира. Только что придумать? Как выклянчить у этих странных охотников первый щит? И в чем эта неизвестная мне субстанция поможет? А начинать как‑то надо.
И в полной, звенящей тишине я пробормотал, словно извиняясь:
– Так вот, про ту инициацию позавчера… А на следующий день, то есть уже вчера, я опять был в кургане, и музыка прозвучала уже от моих рук. Но я испугался всеобщего внимания, побоялся опозориться и сбежал. Даже с хранителями не стал разговаривать, хотя они очень настаивали на беседе. Разволновался, пошел гулять по вечернему Рушатрону, и вот… теперь я здесь.

Глава двадцать девятая
Выжить любой ценой

Прежде чем думать о счастье, человеку надо вначале выжить, как говаривала моя бабушка Марфа. И в данный момент для меня проблема выживания становилось самой актуальной. Причем именно в данный момент. Потому что гигант, приподнявшийся и схвативший меня за шиворот, уже стал раскачивать мое тельце с явным намерением садануть головой об стенку. Однозначно меня приняли то ли за шпиона, то ли за перебежчика и подлого предателя человечества. А с такими во все времена долго не церемонились.
Поэтому даже я сам поразился, когда мой голос прозвучал ровно и насмешливо:
– Ну и что это тебе даст? И чем тебе моя смерть поможет? – Меня перестали раскачивать. – Если бы зроаки захотели, давно бы вас обыскали и щиты забрали без всякого вашего пособничества. Эй, здоровила! Может, хватит меня убаюкивать? Или меня сейчас стошнит. Положи, где взял!
Мой тон и смысл моих высказываний подействовали. Да и Миурти приподнял правую ладонь, словно требуя не торопиться. Гигант, конечно, громко рыкнул, пытаясь еще напустить на меня страху, но я посмотрел на него с такой иронией, что он таки смутился. И уже с какой‑то заботливостью усадил на каменные нары обратно. Но после этого уселся рядом, в любой момент готовый прихлопнуть своей ручищей, словно букашку. А я продолжал уже несколько иным тоном, возмущенным и агрессивным:
– Чего это вы испугались? Сами щитами воспользоваться не можете, а трясетесь над ними как над собственными… – Грубое сравнение вылетело из меня еще до осознания сказанного. Но было уже плевать. – Тоже мне, кавалеры первого щита! Только и можете, что калеку за шкирку таскать да взглядами с подозрением буравить! Ну, чего умолкли? Чего боитесь?
Только последнее слово я тоже заменил несколько другим, некрасивым, обозначающим неожиданное мочеиспускание. Гигант рядом со мной только крякнул от таких оскорблений, другие зафыркали. Миурти покраснел, а Саабер стал угрожать в ответ:
– Ты, парень, следи за словами! А то живо останешься со свернутой шеей!
– Ой, как сильно напугали! – юродствовал я со смехом. – Да так намного лучше, чем бегать, как заяц, по клетке и спасаться от стрелы в задницу. Кстати, здесь хоть жрать дают? И когда они это делают?
При этом я панибратски пихнул локтем гиганта, и тому смена разговора показалась весьма своевременной. Видимо, сам голодал больше всех остальных товарищей.
– Да вот, как пять ударов громыхнет, так и принесут дневную пайку и воду нальют в корыто.
– А этот ваш первый щит на голодный желудок надо глотать или после еды?
Такая полярная смена темы поставила моего соседа в тупик, и он взглядом попросил помощи у Саабера. Учитель возмущенно фыркнул:
– Да ты и в самом деле ничего не знаешь, парень!
– Борей! Меня зовут Борей, – терпеливо напомнил я.
– Да помню я, помню. До конца жизни не забуду, – печально пошутил учитель. Потом вздохнул, в который раз странно переглядываясь именно с самым молодым своим земляком, и продолжил: – Если ты и в самом деле не солгал, если ты и в самом деле инициировал музыку…
– И какой мне смысл лгать? К тому же, по вашим же утверждениям, проглоченный кусок кожи нам все равно ничем не поможет.
Гигант вроде как по‑дружески положил мне свою лапищу на шею:
– Видишь ли, Борей, мы готовы умереть, но все равно не отдать первый щит зроакам.
– Даже так? – Наконец‑то понял я всю глубину и широту происходящего рядом со мной самопожертвования. – Извиняюсь, не сообразил сразу.
Действительно, что может быть ценнее в мире волшбы, чем само умение пользоваться этой волшбой? Мог бы сразу догадаться, что ненавидящие зроаков люди готовы даже собственной смертью доставить людоедам как можно больше неприятностей. А по сжатым губам, горящим взглядам и повисшей тишине видно было сразу: леснавские охотники готовы умереть, но не отдать первые щиты врагам человечества. По крайней мере – добровольно.
Поэтому напрашивался очевидный вопрос:
– Но если я проглочу, это… этот щит, то ведь из меня его уже не вытащат?
– Никак! – подтвердил Саабер. – Вы станете единым целым.
– Так в чем дело? Давайте мне на пробу, – предложил я. – Как я понял, на вас ни на ком щит не прижился, поэтому предлагаю: вначале попытаюсь съесть один.
– Проглотить!
– Ну да, проглотить. А потом и все остальные. Так сказать, чтоб не пропали.
И опять пленники меня удивили заразительным смехом. Боевые ребята, силу духа не потеряли, а то, что ржут от моих слов, так я уже привык. Если знание – сила, то в моем случае полное незнание – громкий хохот. Ну а мне чего обижаться? Правильно, только спрашивать:
– Разъясните убогому: что опять не так сказал?
– Да просто такого не бывает, – посерьезнел Миурти. – Второй раз щит глотать – все равно что попытаться себе пришить третью ногу или вторую голову.
– Да? – На меня опять нашло раздражение. – А ты пробовал? Две головы – штука более полезная, чем одна. Да и третья нога при уворачивании от стрелы пригодилась бы. Маслом кашу не испортишь, сметаной – тоже. Не правда ли?
Мои присказки и рассуждения заставили Саабера посмотреть на меня с уважением. Хотя начал он с категорического возражения:
– Борей, ты говоришь полную ерунду, и такое невозможно!
– Доказано наукой?
– Хм… Да нет, прямых запретов на подобное действо не существует, но имеются исторические ссылки и многочисленные свидетельства на то, что когда обладатель первого щита пытается во второй раз проглотить подобное еще раз, то он умирает в страшных муках. Ибо два первых щита не могут сосуществовать в одном теле, вступают в противодействие и погибают вместе с носителем. В итоге мы имеем аксиому, не требующую доказательств.
Пришлось задуматься. Не то чтобы я жадный, но мне почему‑то показалось: ежели съесть все шесть первых щитов, то и сила увеличится соответственно. Но раз нельзя, так нельзя. Тогда и с одним мучиться, глотать не стоит. Хотя некоторые детали выяснить до конца следовало:
– Не пойму, если вы не желаете отдать щиты зроакам, то просто сбросьте их с себя и растопчите. Или вон в солому заройте.
Теперь разъяснять мне начал мой примерный ровесник, молодой Миурти. Видимо, он поверил, что я не предатель и не подосланный лазутчик. Да иначе я бы отказал ему в логическом мышлении.
– Когда щит с себя снимаешь, он начинает ярко светиться зелеными бликами и попискивать. Мало того, одну рудню и два дня, то есть более шести суток, первый щит практически неуничтожим. Даже после моей смерти сегодня вечером он будет жить еще более суток, мигать и пищать как недорезанный. По этой причине спрятать тут его ни среди соломы, ни среди камней тоже не получится. На теле его тоже потом отыщут.
– Почему же вас сразу не обыскали?
– Обыскали! – Парень дернул себя за торчащие лохмотья одежды. – Оружие все забрали, но вот приклеенный к телу щит совершенно не виден и не прощупывается.
– А меня почему не обыскали?
– Чего у дитятка искать? Забрали небось кортик, да и весь сыск.
– Не было у меня кортика.
– Тем более! Хотели сразу в котел, да выяснили твой возраст и бросили к нам. И по большому счету… – Миурти сделал задумчивую паузу, после которой мило улыбнулся: – Может, это и к лучшему. Все равно мы ничего не теряем, если одарим тебя первым щитом и ты его проглотишь. Вдруг это и в самом деле тебе силы придаст, ловкость повысит. Глядишь, хоть ты от стрел спасешься. – Он словно размышлял, отбрасывая последние сомнения. – Эх! Решено! Саабер, отдай ему свой щит.
Последний приказ прозвучал жестко, и я наконец‑то понял, кто здесь самый главный то ли по рангу, то ли по званию. Но в то же время реакция всех остальных меня весьма удивила. Кажется, они совершенно не понимали, что самый молодой среди них задумал, и выглядели полностью растерянными. Вдобавок интуиция моя вдруг проснулась и стала шептать что‑то неразборчивое про коварство и человеческую подлость.
Но делать было нечего, события уже двинулись своим чередом. Вздумай я сейчас буянить или сопротивляться – окончательно бы приняли за предателя или полного, неизлечимого дебила. Поэтому я словно по телевизору наблюдал, как сухопарый учитель обнажил правое плечо и сдернул с него кусок кожи, как мне показалось вначале. Размером с ладонь взрослого мужчины, этот кусок и в самом деле вдруг начал мигать зелеными бликами и несколько противно попискивать, увеличивая громкость издаваемых звуков.
– Быстрее! – скомандовал Миурти, и все шесть пленников окружили меня плотным кольцом, а учитель стал сворачивать кусок сопротивляющейся плоти в тонкую трубочку.
Меня объял ужас.
– Он же огромный! Я подавлюсь! Задохнусь в судорогах!
– Не бойся, парень! Он сам проскользнет тебе в гортань, – успокаивал Саабер, держа пищащий щит двумя руками, словно свернутую салфетку. – Открывай рот, а я помогу.
– Может, вы его хоть сполоснете? – Меня уже тошнило от отвращения.
– Воды нет ни капли, так что не капризничай, – вовсю раскомандовался Миурти.
– Потом, если чуток застрянет, не паникуй, – советовал учитель, – а проталкивай в горло своим пальцем. Начали!
Кажется, меня придержали и даже помогли открыть рот. А потом это что‑то, мерзкое, шевелящееся и живое, проскользнуло мне в гортань. Да там и замерло, пытаясь опять развернуться и перекрыв мне абсолютно все дыхание. С выпученными глазами я в панике стал извиваться, словно дикий питон, и только краем уха услышал донесшийся мне в ухо крик:
– Пальцем! Пальцем его толкай!
Моя рука послушалась этого приказа в обход моего сознания. Видать, ей очень хотелось спастись вместе с остальным телом. При этом палец, вместе с ладонью, я чуть не откусил в судорожных спазмах, но главная помеха для дыхания таки проскользнула вниз по пищеводу, там болезненно заворочалась и затихла. А я рухнул на коленки, размазывая по лицу слюни, пот, обильные слезы и пытаясь хрипло отдышаться. Пока я это делал, пленники скучковались в сторонке вокруг своего молодого командира, интенсивно что‑то обсудили и даже успели ожесточенным шепотом поспорить. Мне удалось только расслышать последние слова Миурти, который он произнес с леденящим кровь шипением:
– Всю ответственность и грех я беру на себя! Выполнять!!!
После чего все опять меня окружили и с какой‑то неискренней заботой стали хвалить и сочувствовать:
– Молодец! И в самом деле настоящий хранитель!
– Сумел протолкнуть.
– Ага! Любой из нас бы сразу умер.
– Настоящий мужчина! Даже не дрогнул!
Это я‑то не дрогнул? Извиваясь и паникуя, словно червяк на сковородке?! Что за чушь они несут? Я присмотрелся к их лицам внимательнее, пытаясь поймать уклоняющиеся в сторону взгляды.
– Как себя чувствуешь? – как‑то нервно поинтересовался Саабер. – Если в первые пять минут человек не погибает, значит, первый щит стал вживаться. Так что радуйся: отныне тебе доступна любая волшба!
– Да? И с чего мне начать? – выдохнул я.
– А ты получил в горах теоретические знания? Если да, то теперь, с практическими умениями, ты ими можешь воспользоваться. Если нет, то мы ничем не можем помочь! Увы! – Он печально, но несколько притворно, как мне показалось, развел руками. И вдруг замер, задумавшись, словно его осенила внезапно пришедшая на ум идея: – Разве что… Точно! Почему бы и не попробовать? Существует мнение, что если проглотить еще парочку щитов, до того как первый приживется, то они усвоятся в тесном соседстве все вместе. Вот тогда носитель умеет творить волшбу и без предварительного обучения. Попробуем?
Он врал! Явно, бесстыже и нагло! Я это прочувствовал всей своей душой и талантом истинного артиста. Учитель никогда не играл ни в одном спектакле! Вот только я не мог с ходу сообразить, почему они так расщедрились. То говорили одно, теперь поменяли свою точку зрения на противоположную. С чего вдруг такая немыслимая щедрость?
Решение я принял твердо и бесповоротно:
– Нет! С меня и одной такой гадости хватит!
– Слышь, Борей, – с заискивающими нотками в голосе, забулькал гигант, – это ведь какая честь и престиж – проглотить еще два щита! Такое никому и никогда не удавалось сделать из‑за страшной дороговизны и воистину огромной редкости добытого нами трофея. Нам повезло сказочно, мы три крысы‑пилап поймали, но увы! Воспользоваться или заработать на этом мы уже не сможем. Так воспользуйся хоть ты, нам не жалко.
– Что‑то я не чувствую никакого прилива сил, – пробормотал я. – Да и умереть прямо сейчас – не хочется.
– Почему прямо сейчас? – возразил с горячностью Саабер. – Даже в любом случае это произойдет не раньше чем через два дня.
Вот он и проговорился! Вот мои витающие подозрения и обрели почву под ногами! Как все просто: скормить первые щиты потенциальному хранителю и тем самым лишить зроаков возможности ими воспользоваться. Пусть хранитель изд охнет, но врагу ценнейшие трофеи в любом случае не достанутся. Я сам, собственным идиотизмом и глупыми наводящими вопросами, подсказал пленникам наилучший выход из создавшейся патовой для них ситуации.
А что мне поможет отказаться от такой щедрости? Правильно – артистизм!
– Ой! – схватился я двумя руками за живот. – Ай!.. Что это меня так скрутило! Воды! Дайте мне срочно чем‑то запить! О‑о‑ой! Как больно!
Все шестеро заметались вокруг меня как переполошенные няньки:
– Где же ее взять?!
– Нет воды! Ничего нет!
– Разве только кровь!
– Точно! Но ты сможешь пить теплую?
– А? Ну отвечай же!
– Если он настоящий охотник – то сможет! Правда, парень?
На какой‑то момент моя художественная самодеятельность сменилась удивлением.
– А где вы кровь возьмете?
– Да у меня ее с излишком! – радостно забасил гигант, закатывая рукав рубахи. – Ты только сядь чуть ниже, потому как посуды для сбора нет. Эх, жаль, резануть нечем!
– Я прокушу, – с готовностью предложил один из охотников.
Я, конечно, пока благоразумно помалкивал о моем швейцарском ножике с набором универсальных лезвий, ну и понятно, что совсем не поверил в подобную жертвенность.
– Да нет, я не смогу.
– Ерунда! – продолжал гигант, силой усаживая меня на пол и с самой искренней жертвенностью поднося руку к моему рту. – Ты просто закрой глаза и представь, что это теплый бульон, и глотай спокойно. Кусай!
Его товарищ уже стоял на коленях рядом со мной и с резким, решительным выдохом потянулся раскрытой челюстью к венам на запястье.
– Стойте! Не надо! – выкрикнул я. – Это же людоедство!
– Да нет, – словно маленькому, несмышленому ребенку принялся втолковывать Саабер. – Просто иногда при сильных болях рекомендуют попить свежей крови, так щит быстрее успокаивается.
– Человеческой?
– Да нет, любого животного. Но когда нет козы или курицы под рукой, то и человеческая сойдет.
Кажется, меня сейчас напоят насильно кровью, и я против собственной воли в последние часы своей жизни стану людоедом. Тогда только и останется, что немедленно повеситься на собственном ремне: такого ужаса я не выдержу морально. Поэтому я опять воскликнул:
– Стойте! Подождите немного. Уф! Мне, кажется, полегчало. – Прислушался к себе, потрогал за живот. Потом встал на ноги и прошелся по нашему месту заточения. – Да, боли прошли. Испугался, видимо, щит моих конвульсий.
При этом я постарался так и двигаться, чуть ли не делая на ходу производственную гимнастику и усиленно дыша носом. Ну и расстояние между собой и охотниками старался выдерживать самое безопасное, с моей точки зрения. Не помогло.
Компания о чем‑то интенсивно пошепталась, а потом Миурти кошачьим шагом устремился ко мне и решительно произнес:
– Извини, парень, но времени у нас может и не остаться на потом. Поэтому давай глотай!
От ужаса и страха я пискнул что‑то несуразное, уже сразу начав задыхаться от плохого самочувствия. Мои опасения подтвердились на все сто: если я не согласился добровольно, то в меня запихнут оставшиеся первые щиты насильно!
Многочисленные руки зажали меня намертво, и начался кошмар.
На короткое время для моего тела наступила пора комы.
Сволочи! Подлые предатели! Грязные ублюдки!
Эти и еще многие и многие грязные ругательства и оскорбления я стал исторгать из себя минут через десять, после того как отдышался, прекратил попытки выблевать проглоченные первые щиты и вполз трясущимся телом на каменные нары. Хорошо еще, что порций насильственной добавки оказалось только две, иначе смерть меня бы настигла при параличе мозга, который и так перестал соображать. Но сразу три собравшиеся в моих внутренностях куска препротивной плоти вели себя на удивление тихо, пока… Нисколько не мешая мне высказать все самое плохое о своих мучителях.
Наверное, я бы ругался и проклинал охотников до тех пор, пока мои губы не потрескались от жажды, но их спасла серия ударов колокола. Тотчас мои скорбно вздыхающие и молчащие сокамерники бросились к тому краю помещения, которое перегораживалось поперечными стальными прутьями. Разве что Миурти остался возле меня. Зато его товарищи заботливо отерли внушительное, длинное корыто от пыли, выгнали оттуда парочку пауков и стали ждать.
Вскоре и людоеды появились, в количестве трех особей. Один волок два полных ведра с водой, второй нес на спине внушительный мешок, а третий оказался уже знакомым управляющим по имени Заррабга, с наколотыми на лбу щитами. Он прямо с порога стал восклицать:
– Что, мясо, не спится? А зря! Сегодня ночью вам силенки и бодрость ой как понадобятся! Правила знаете? Ничего, мне повторить не трудно.
Первый зроак довольно бережно выливал воду из ведер в длинное корыто, край которого выступал на ту сторону решеток. Второй доставал из мешка нечищеные сырые овощи, буханки хлеба, маленькие головки сыра и бросал все это через щели между прутьями. Ну а Заррабга речитативом повторял правила предстоящего развлечения.
Каждому людоеду, желающему потешить свои низменные инстинкты, выдавалась всего одна стрела, которой он, по предварительной договоренности, должен был убить конкретного пленника. В кого он стреляет – пленникам не сообщалось, дабы те двигались и бегали по камере более интенсивно. Если стрелок убивал не свою мишень, его облагали огромным штрафом, если попадал правильно, имел право забрать мясо на собственную кухню или принести в дар принцу и его гостям. Если просто промазывал в стрельбе, то выставлял другим спорщикам выпивку из своих запасов.
В общем, веселье – в самом гнусном стиле людоедского бытия. И только управляющий оказался единственным в этой крепости существом, заинтересованным в нашей долгой выживаемости. Еще и пояснил со всей циничной откровенностью:
– Постарайтесь выжить, очень вас прошу. И обещаю, что кормить вас буду, поить и дальше самым лучшим и качественным. Если эту ночь переживете, то даже вина подброшу для расслабления. Гостей тоже постараюсь привести сюда уже после того, как они будут изрядно навеселе, да и не все из них отличные стрелки, может жребий именно на них пасть, тогда вам вообще будет увернуться от стрелы – не проблема.
Гигант не выдержал и зарычал:
– А чего это ты, гад, о нас так беспокоишься?
– Я не о тебе беспокоюсь, о самый большой ломоть мяса! – заржал управляющий. – Я беспокоюсь в первую очередь о твоих земляках. Ибо как только вас изжарят, от меня принц потребует опять заполнить тир живыми мишенями, мне придется посылать отряд в ваше драное Леснавское царство, а то и самому с ним переться за тридевять земель. Какой‑нибудь поселок или деревню мы сожжем, жителей пригоним сюда, так что учитывайте: чем дольше вы продержитесь, тем меньше ваших земляков погибнет. А чтобы вы не сомневались, то подождите несколько дней и сами поговорите с новыми соседями. Боевой отряд уже отправился в Трилистье, и вместо четырех съеденных позавчера дохляков здесь вскоре будет не протолкнуться от новых мишеней с востока. Так что старайтесь, ребятки! Выживаемость – это не только в моих, но и ваших интересах.
Управляющий внимательно осмотрел каждого угрюмого пленника, остановив свой взгляд на мне:
– Что, дитятко, не обижают тебя эти голодранцы с запада?
Я хотел высказаться крайне негативно и о своих сокамерниках, и о людоедах, но вместо понятных слов из моего измученного спазмами горла вырвался только хрип и клекот. Зато отозвался с презрением сидящий рядом со мной Миурти:
– И где вы такого недоростка отыскали? Он даже бегать как следует не умеет.
– О! Ты не видел, с какой ловкостью он от кнута нашего повара уворачивался, – рассмеялся Заррабга. – Я, правда, тоже не видел и сомневаюсь, но и страж верхнего яруса подтверждал необычайную подвижность этого уродца.
– Вот именно, что уродца, – продолжал кривиться молодой охотник. – Вы же его мясом отравитесь, он явно болен. Взяли бы его лучше себе в слуги, он и то своей шустростью больше бы пользы принес, с веником и совком по коридорам замка бегая.
– Издеваешься, мясо? Только людей нам в слугах не хватает! Хе! Сами справляемся. А что не можем, то за нас кречи делают. Так что и этот живчик пусть от стрел побегает, вы его подучите как следует, авось и выживет сегодня. Ха‑ха‑ха!
Под этот утробный смех все три зроака и покинули довольно просторное помещение через дверь справа и там начали разговор с кем‑то еще, слышимый, пока дверь плотно не закрылась, отсекая шум.
Хоть я и не спрашивал ничего, парень мне стал объяснять по собственной инициативе:
– За той дверью сидит страж этого тира. Дед. Вернее, не сидит, он там проживает. Следит за луками, готовит и чинит стрелы, поддерживает у себя огонь в камине. Сюда только один раз показался, позавчера, когда выдавал принцу и его гостям луки и стрелы. Противное создание, старое и наглое: не постеснялся у принца выклянчить лопатку из любой жертвы и прыгал от радости, когда убили всех четверых воинов Трилистья. И остальные зроаки к нему с уважением относятся, словно к старому ветерану или наставнику.
Я стоически проигнорировал его слова, пытаясь сообразить, зачем он мне это рассказывает и почему все остальные, хоть и аккуратно собрали всю пищу, уложив ее на каменные нары, продолжают стоять и не приступают к обеду. Уж не собираются ли они разыграть сцену «Искреннее покаяние и заламывание рук с расшибанием лбов об стену»?
Кажется, угадал. Миурти тяжело вздохнул, и тон его стал просительным:
– Прости меня, это только моя вина. Эти люди не имели права отказаться от выполнения моего приказа.
Массажируя себе горло, я поморщился и вполне разборчиво прошипел:
– Да мне по барабану, кто виноват и кто тут у кого в шестерках ходит. Как по мне, то вы все совершенно родственны душами и поступками и ничем не отличаетесь от этих проклятых людоедов. В вас не осталось ни капли человечности!
– Да ты пойми, Борей! Не мог я поступить иначе. Каждый новый несущий щиты среди зроаков – это неисчислимые смерти среди обитателей нашего царства. Да и не только нашего, это горе и страшная смерть для всех остальных людей. И поверь, если бы существовала иная альтернатива, то я с радостью бы отдал свою жизнь, лишь бы первые щиты не достались нашим тюремщикам. И так крепость Дефосс считается самым мерзким местом в Гадуни, а так бы у них еще три воина научились творить волшбу.
– Да? – скривился я. – Так почему же ты сам эту гадость не проглотил?
– Не получилось бы и умер, и первый щит бы обратно у меня изо рта выбрался.
– Рассказывай! Умирать‑то не тебе завтра или чуть позже придется! – бушевал я от злости и ненависти. – Легче всего над калекой беззащитным издеваться!
Парень умудрился и покраснеть, и побледнеть чуть не одновременно. Но на какой‑то поступок решился окончательно. Потому как произнес решительно:
– Да, это мой грех! И я не боюсь взваленной на себя ответственности. А чтобы доказать, что не боюсь смерти, готов понести из твоих рук наказание. Вот! – Он бухнулся передо мной на колени, схватил мои руки и положил их себе на шею: – Души! Имеешь полное право! Да и мне после этого станет легче!
В воцарившейся после этого полной тишине отчетливо послышался скрип зубов. Кажется, остальные охотники переживали не меньше своего командира, но даже не повернулись в нашу сторону.
– Их тоже можешь не бояться, – продолжил Миурти, тоже явственно расслышавший скрип зубов. – Ты в своем праве, и они тебя и пальцем не тронут.
С минуту мы все оставались в замершей композиции, и я четко осознал, что жизнь парня полностью и фигурально выражаясь в моих руках. Он даже сопротивляться не станет после сжатия моих ладошек.
М‑да! Серьезные ребята!
После вздоха я убрал руки, встал и отправился к корыту с таким видом, будто ничего не произошло.
– А воду тут хоть свежую приносят?
– Конечно! Очень вкусная! – пересохшими губами воскликнул обрадованный таким развитием событий гигант. – Пей!
– Да? – хмыкнул я, наклоняясь к корыту и принюхиваясь. – Таким, как вы, верить – себя не уважать! Может, вы хотите мной проверить наличие яда?
Все охотники скривились от такого плевка в их сторону, но рвущееся возмущение все‑таки в себе подавили. Понимали, что у них рыльце не просто в пушку, а в чем похуже. Поэтому и гигант, приблизившись к корыту, просто демонстративно припал губами к воде и выпил в несколько глотков чуть ли не литр. А подошедший Саабер стал уговаривать:
– Да ты пей, Борей, пей! Мы потерпим пока, да и на потом для всех хватит. Сейчас главное – тебя напоить, тогда болей у тебя в желудке никаких не будет. Все‑таки три щита – это не один. Сам понимать должен.
– Да я‑то понимаю! Все понимаю! Насквозь ваши мерзкие душонки теперь вижу! – прохрипел я со злостью, но потом все‑таки последовал здравым подсказкам рассудка.
Жидкости в меня вошло литра два, не меньше. И раньше оторваться от корыта я просто не мог, силы воли не хватало. Отдышавшись и прислушавшись к затихшим шевелениям в желудочном тракте, я с бесцеремонной наглецой отправился к продуктам:
– Как делить будем?
– Все лучшее тебе! – стал убеждать меня учитель. – Выбирай любое, что тебе нравится. У тебя сейчас аппетит повысится, и начнется невероятный обмен веществ в организме.
– Чего продукты зря переводить, коль все равно завтра помру?
– А вдруг и не помрешь? – подхалимским тоном, которым обращаются с душевнобольными, продолжал заливаться соловьем Саабер. – Каких только чудес в нашем мире не случается.
– Это точно, – с философским равнодушием согласился я, отбирая все самое вкусное и начиная кушать так, будто с голодного края сбежал. И уже с набитым ртом спросил: – Когда я колдовать смогу?
– Трудно сказать, здесь вариантов масса, и в каждом отдельном случае результаты разные. – Учитель уселся рядом, взял кусок сыра и стал от него отщипывать и отправлять в рот маленькие кусочки. Остальные охотники тоже взяли себе довольно скромные порции и стали не спеша кушать. – Тем более что сам я щита до сих пор не имею, к большим секретам не допущен и знаю все детали только теоретически. Но то, что ловкость, сила и скорость у тебя улучшатся, ты уже знаешь. Происходит это уже в первые часы. Потом ты сможешь лучше видеть в полной темноте, ощущать прочность материалов, лучше слышать и острее улавливать любые запахи. Кстати, и с дальнего расстояния ты теперь станешь различать мелкие детали намного лучше. По некоторым утверждениям, получается, что и пищу вскоре ты сможешь при желании перерабатывать самую неприхотливую. Вплоть до травы, коры или листьев деревьев.
– Спасибо, порадовали, – проворчал я. – Приятно будет осознать себя полным оленем! Или конченым лосем!
– Странно ты названия животных коверкаешь, – пожал плечами мой консультант, но тут же вспомнил, что я дикий горец, и продолжил прежним речитативом: – Помимо этого у тебя появятся таланты приручать животных, отличать некоторые яды и успокаивать зубную или иную малую боль у другого человека. Но самое важное, что твое тело начнет само излечиваться от любых болезней и восстанавливаться до нормального состояния.
Я замер, перестал жевать и завращал интенсивно ладошкой, требуя более детального разъяснения последних слов. Кажется, меня поняли верно.
– Ну вот ты в детстве упал, повредил позвоночник, перестал расти. Зато отныне прижившийся в тебе щит подлечит вначале позвоночник, потом восстановит процесс нормализации роста, и через какое‑то время ты станешь нормальным мужчиной. Точно таким, каким ты стал бы в случае здорового и полноценного детства.
Когда я прокрутил на разные лады последние утверждения, то мне пришлось выплюнуть остатки пищи себе под ноги, чтобы не подавиться. И то закашлялся, смотря на учителя взглядом, полным сомнения, непонимания и подозрений. Тот пожал плечами, спрашивая:
– Ты что, не знал? – И сам себе ответил: – Ах да! Забыл о твоем месте рождения! Но твой наставник недаром тебя послал в Рушатрон. Наверняка он хотел, чтобы ты сам догадался, узнал и отыскал возможность покупки первого щита, как и последующего потом заглатывания. Мало того, твой наставник сумел в тебе рассмотреть нечто такое, что рассмотрел и Сияющий курган. То есть сразу подозревал, что ты можешь стать хранителем. Тогда бы у тебя была гораздо бóльшая возможность купить первый щит и стать совершенно здоровым. Если бы не сбежал от беседы с хранителями после прослушивания музыки, они бы тебе объяснили все легко и просто. Да и другие люди должны были сразу заинтересоваться таким простым вопросом: как, когда и за какие деньги ты собираешься покупать возможность стать нормальным? Спрашивали?
Я к тому времени уже прокашлялся и вспомнил о странном поведении старпома за столом и деликатном уходе от темы после мимики его дочери. Мансана просто не хотела меня смущать! Она твердо была уверена, что я стану здоровым и полноценным мужчиной!
Вот оно! Теперь мне стало ясно отношение и всех остальных людей. Они и не сомневались в кратковременности моего жалкого состояния! Они и не сомневались, что девушка, к оторой я понравился, если не скоро, то все равно обязательно получит в свои ручки вполне респектабельного жениха. И теперь мне еще больше раскрылись все те чувства и привязанность, с которыми ко мне относилась Мансана: да она не сомневалась в нашем скором бракосочетании!
Поэтому я и промычал с запоздалым озарением:
– Не спрашивали! Но я мог бы и сам догадаться.
– А насколько большие средства дал тебе твой наставник в дорогу?
– Да вроде как мизерные, как мне показалось вначале. – Приходилось правду совмещать с вымыслом, хотя, скорее всего, в этой камере во лжи давно отпала всякая необходимость. – Монеты из Заозерья. Но когда я поменял парочку из них, самых дешевых и невзрачных на вид, мне отвалили за них кучу серебра.
– Вот видишь! – радовался своей прозорливости Саабер. – Твой наставник – мудрейший и образованнейший человек. Не удивлюсь, если он еще и носитель всех трех щитов. Вспомни, умел ли он творить волшбу?
Я притворно покряхтел, якобы копаясь в воспоминаниях, а потом решительно замотал головой:
– Ни сном ни духом!
– Интересное выражение. Но для носителя скрыть свои возможности от простого человека – элементарно! Тем более если он ушел из большого мира и стал отшельником. Но это уже сейчас и не важно.
Он еще продолжил что‑то там булькать о своем царстве, пересказывая легенды о тамошних отшельниках, а я впал в коллапс умственного шока, мое сознание замкнулось само в себе и утопало в хороводе панических и печальных мыслей.
Какая жизненная несправедливость! Самое страшное и ужасное горе моей жизни вполне может быть преодолено, побеждено и оставлено в прошлом как плохой сон! Но когда это происходит! После того как я открыл великую тайну переходов, после того как я побывал в двух новых мирах, после того как я побывал в сказке и легко мог стать уважаемым хранителем. Я мог стать великим художником, со здоровым телом – и не стал. Я мог стать горячо любимым мужем, с полноценными отношениями, но и это теперь неосуществимо. Я мог стать кем угодно в прекрасной империи Моррейди – но по собственной глупости и непреодолимому невежеству стал пленником. Стал пищей для ужасных людоедов.
И в таком жутком месте судьба надо мной решила последний раз надругаться. Дала мне сразу три щита, дала знания о своем выздоровлении, но не оставила даже единственного шанса для спасения и продолжения моей никчемной жизни.
Грустно. Печально. До слез обидно!.. И до судорог жалко таких великолепных, но бездарно растраченных шансов. Ну почему мне всегда не везет? А если хоть какое‑то наступает улучшение в моей жизни, то лишь перед еще более печальной и непоправимой жестокостью, несправедливостью, кошмарной бедой или унижением. Стоило после всего этого бороться за свою никчемную жизнь! Может, стоило умереть давно и больше не мучиться? Или умереть сейчас, чтобы мой труп успел испортиться и не попасть на стол к людоедам? А что, здравая мысль, тем более что придумать, как покончить жизнь самоубийством, для меня проще простого. Итак, решено?
Кажется, мои мысли читались у меня на лбу. Потому что все шесть охотников теперь стояли вокруг меня и с виноватым, покаянным видом думали, как на меня повлиять благотворно. Начал гигант, причем довольно доходчиво и единственно правильно:
– Дурак ты, Борей! Умереть – самое простое. Умереть – это удел слабаков и нытиков! А вот ты попробуй проживи лишний день! Попробуй вырвать у смерти каждый дополнительный час собственной жизни! Попробуй оценить правильно каждую выигранную минуту. Умей поблагодарить судьбу за лишний глоток воздуха, сказать спасибо удаче за любой дружеский взгляд и оценить даже маленькую случайность как лишний шанс.
Он говорил все правильно и пробился к моему разуму. Умирать мне уже не хотелось. Но и обида не отступала.
– Ага… Если бы рядом со мной был бы хоть один друг…
– А я? – Гигант рухнул на колени и протянул ко мне обе ладони: – Прими мою дружбу, Борей! Не отвергай! Поверь, ни одна стрела тебя не коснется, потому что я тебя всегда прикрою своим большим телом.
И я поверил. Сразу поверил и навсегда. Глаза опасно защипало от такого искреннего и до глубины души честного предложения дружбы. Даже пришлось смешно пошевелить носом, чтобы слезы не прорвались наружу. После чего я ударил ладонями по его огромным пальцам и согласился:
– Принимаю! Только как тебя хоть кличут, друже?
– Смел! – А что, подходит имечко.
Но не успел я порадоваться первому и такому огромному другу в своей жизни, как и все остальные охотники стали ко мне подходить с протянутыми вверх ладонями, называть свое имя, предлагать дружбу и клясться в преданности до гроба. Им я тоже верил, отчего сердце наполнялось тихой, горделивой радостью.
Последним подошел Миурти, руки не протягивал, а без надежды в голосе попросил:
– Если сможешь – прости меня. И прими мою дружбу.
Ему я верил еще больше. И уважал безмерно за принятое тяжелейшее, но единственно верное решение. Про себя я сразу решил, что так бы не смог поступить. А этот парень и прежде, и сейчас поступает единственно верно. Поэтому я ответил:
– Да нет, все правильно ты сделал. Уважаю… и готов к нашей дружбе.
Такого моего решения никто из охотников не ожидал. Так что на некоторое время воцарилось в камере буйное оживление, последовали короткие рассказы о себе и даже послышались смешки. Я уже всеми мыслями настраивался на измышление хоть какого‑то выхода из этой тюрьмы. Все‑таки призрачные, но шансы на спасение имелись.
А уж ради своих друзей Борис Ивлаев на все готов!

Глава тридцатая
Реализация шансов

Наш гомон прервали шесть ударов громадного колокола. Хотелось, конечно, поинтересоваться, что это и почему оно так громко звонит, но сейчас и этот момент был не важен, время уходило стремительно.
Я решительно вскочил на ноги и отправился к горизонтальной решетке. Там деловито достал свой перочинный ножик, вытащил напильник и попытался интенсивно попилить довольно толстый, сантиметра четыре, прут. За моей спиной вскоре послышалось натужное сопение всех шестерых и удивленный голос Саабера:
– Отличная сталь? Откуда она у тебя?
– Наставник подарил.
– Да‑а, шикарная вещица. Но и она бесполезна против прута. Тем более два мы и за лутень не перепилим.
– Достаточно один прут убрать, моя голова пролезет.
– И один не получится. Твой инструмент его даже не царапает.
– Ну да, конечно. – С усилием всматриваясь в неподдающуюся сталь, я удивился: – А чего это прут такой внутри перекрученный местами? Словно веревка или канат?
После моего вопроса учитель радостно зашипел и дружески сжал мое плечо:
– Действует! Первый щит начал приживаться и, пока не занят борьбой с остальными, уже дал тебе некоторые умения! Ты видишь внутреннюю структуру этого прута! Ты его просматриваешь чуть ли не насквозь.
– Хм! Отлично! – обрадовался я и задал резонный вопрос: – Что это мне дает?
Саабер развел руками с сожалением:
– Пока ничего.
– А вот и неправда! – Я просматривал вначале один, потом второй, затем и третий прут и наконец нашел место с неким подобием стыка. Да и пустота там с раковиной маленькая просматривалась. – Ага! Нашел!
Затем встал и стал осматриваться по всей камере.
– Что ты ищешь? – с готовностью помочь поинтересовался Миурти.
– Камень, вот такой толщины. – Я показал пальцами.
– Есть чуть тоньше, – отозвался Смел, бросаясь к куче полугнилой соломы и извлекая небольшой плоский камень.
– Еще лучше, подложим куски ткани, да и держать будет сподручнее. Теперь, – я подошел к корыту и пнул его ногой, – сумеете выдернуть с кладки?
Охотники недоуменно стали переглядываться, после чего Саабер высказал вслух главное сомнение:
– Мы тоже думали об этом. Но корыто слишком легкое, им ни прут не перебьешь, ни дверь не протаранишь. Тем более что сразу на шум подастся стража и…
– Ударить потребуется только один раз, – заверил я. – Сковырнете?
– Запросто! – заверил меня гигант.
– Уже лучше. Начните прямо сейчас, но постарайтесь его оставить на прежнем месте, а я высчитаю время.
Правда, вначале мы все напились от пуза, так как опасались пролить воду на землю, а собрать ее было не во что. Потом четверо охотников во главе со Смелом занялись расшатыванием и выемкой цельно сделанного из гранита изделия, а я, под удивленными взглядами Миурти и Саабера на мои наручные часы, стал высчитывать точное время. Для достижения нужного эффекта, зная продолжительность горения каждой таблетки сухого спирта, большого ума не требовалось.
Требовалось и уточнить возможность нежданного визита как стражников, так и самого управляющего крепостью.
– Только в том случае, если им попадутся еще пленники и они их сбросят сюда, – заверил меня учитель. – Да и то они сбрасывают жертву вниз точно как тебя, через прозрачный люк в потолке.
– Принято! Но все равно один должен не спускать глаз с двери оружейной и, как только она вздрогнет, дать мне знать. Я буду слишком сосредоточен. Остальные, как только я дам команду, поднимаете корыто и бьете со всей силы в место нагрева прута. К тому времени зазвучит колокол, и ваш удар должен идеально совпасть с его ударом.
Кажется, мою задумку стали понимать, но количество сомнений при этом только росло:
– Сумеем ли мы потом отогнуть прут?
– Легко. Принцип рычага.
– И ты один отправишься убивать старого ветерана?
– Никто из вас в такую узкую щель не пролезет.
– Но ты сумеешь его убить?
Понятно, что, глядя на мою внешность и зная мою выдуманную историю про жизнь с отшельником, в подобной прыти просто следовало сомневаться. Но кажется, я ответил довольно твердо:
– Можете не сомневаться! Да и другого выхода у меня не останется.
– А чем же ты раскалишь или хотя бы нагреешь такой пруток?
– В диких горах тоже чудеса случаются, – загадочно ответил я, доставая из узкого кармана таблетки сухого спирта и выкладывая их на нары рядом с выбранным прутом.
Некоторые таблетки раскололись, но все равно пребывали в добротном и функциональном состоянии. Поджечь первую из них тоже не составило труда. Да вот только от зажигалки ничего путного не осталось, колесико не крутилось, кремния не было, газ вытек. Видимо, либо удар бича по ней пришелся, либо при падении сломалась. Но ведь добыть искру – дело нехитрое. После сверки времени я высек напильником ножа обильные искры из камня на выдернутые из одежды нити, те затлели, и, раздувая пламя, мы зажгли кусок тряпки. После чего и первая таблетка загорелась ярко и сильно.
Используя камень, словно подставку, я регулировал точку самого яркого пламени на выбранное место, поджигая в нужное время следующую таблетку, и тщательно вглядывался во внутреннюю структуру стального прута. Чудо действовало! Я и в самом деле мог рассмотреть место соединения и тонкий кусок стали вокруг него. Постепенно раскалившийся металл менял свои свойства, покрывался сетью морщинок, и внутренняя каверна продолжала увеличиваться.
Да и время я рассчитал более чем точно: как только разгорелась последняя таблетка, грянул первый удар колокола, и я принялся командовать:
– Вырывайте корыто! Несите его сюда! Раскачивайте с амплитудой ударов колокола! Синхронно! – С пятым ударом охотники оказались готовы, и корыто лишь чуть коснулось моих рук. Я их поспешно отвел в сторону вместе с камнем и горящей таблеткой и прорычал: – Бейте!
У нас имелся в запасе еще один удар, на всякий случай, но его наносить не пришлось по двум причинам: прут лопнул сразу, и корыто раскололось. Только по счастливой случайности каменные обломки не отбили у охотников пальцы на ногах, да и сами ноги целыми остались.
Еще воздух вибрировал, а в ушах звенело после седьмого удара, а все шесть мужчин ухватились за отколотый конец прута, уперлись ногами в нижний и с натугой потянули. Все‑таки сталь оказалась неимоверно прочной и упругой! Даже с приложением моих скромных усилий удалось отогнуть преграду не более чем на полметра. Но по центру прута мы вскоре подложили обломок корыта и, так его продвигая от места разрыва, увеличили щель до приемлемого размера.
А потом я, раздирая рубашку в клочья, а тело на лопатках и груди в кровь, проскользнул в образовавшуюся лазейку. При этом очень удивляясь: раз голова пролезла, то почему тело застряло? Видимо, лгут некоторые йоги, утверждая, что пролезут везде, где пролезет их умная головушка.
Но и это было не самое сложное. Впереди мне предстояло управиться с местным стражем, ведающим оружейной при тюрьме‑тире. Оружия нормального у меня не было, так что пришлось двигаться к двери с зажатым в правой руке перочинным ножиком, с острым обломком камня в левой руке да с советами гиганта Смела, как сподручнее убить зроака.
– Самое слабое место у них – это виски. В бою они двигаются только в прочнейшем шлеме и ничего не боятся, но без шлема достаточно среднего удара камнем в висок, и людоеду конец. Если вдруг с ним не справишься, беги сюда и падай плашмя возле самой решетки: как только дед за тобой наклонится, мы попытаемся его схватить сквозь прутья, подтянуть ближе и удушить.
Понятно, что последний вариант не следовало принимать всерьез. Если уж я не справлюсь со старым людоедом, то и заманить его в такую элементарную ловушку вряд ли получится. Он, скорее всего, схватит меч да и порубит меня на месте. Или стрелой пригвоздит к камню в любом выбранном месте. Без сомнения, умеет пользоваться луком, и недаром он здесь именно этим оружием заведует.
Была, правда, задумка дождаться следующих ударов колокола и уже под их шум пройти в оружейную, но так долго рисковать мы не имели права: вдруг кого‑то принесет на нашу голову? А помочь мне из новых друзей никто не сможет.
Сердечко у меня почти выскакивало из груди, когда я, положив камень за пазуху, стал медленно, используя острие перочинного ножичка, открывать дверь. Она даже не скрипнула. После чего я расширил щель и стал всматриваться внутрь оружейной. Помещение оказалось достаточно большим и даже разделенным на непосредственно приемный зал с массой оружия и скромную спаленку с узкой кроватью, тумбочкой и огромным шкафом с личными одеждами. Но спаленку‑то я уже потом рассматривал, а вначале с содроганием уставился на звероподобный затылок людоеда. Тот сидел ко мне спиной и, несуразно что‑то порыкивая, какой‑то тряпкой не то шлифовал, не то натирал деревянное древко стрелы.
«Людоед, трудолюбивый, рассеянный, давно на свете зажившийся!» – прозвучала у меня в голове классификация‑приговор. Подкрадываясь к врагу со спины, я не чувствовал никакой вины, сомнений или смятения. Кажется, и ненависть пропала. Даже азарта охотника не ощущал. Мелькнуло странное сравнение, что я подбираюсь с косой к огромному, колючему и ядовитому чертополоху, который нужно срезать быстро, аккуратно и по возможности тихо. Потому что никто из моих друзей не знал, что творится за следующей дверью. Вполне могло получиться, что и непосредственно гарнизон крепости мог располагаться как угодно близко.
Осталось три шага, два… И в этот момент зроак стал поворачиваться. Может, что‑то услышал или почувствовал возникший из‑за открытой двери сквозняк, но он решил оглянуться. Старая сволочь, видимо, страдала радикулитом или ревматизмом.
Не знаю, что мне помогло: то ли уже начавшая проявляться резвость и сила, то ли мое отчаянное положение и понимание, что второго шанса мне судьба не даст. Поэтому я, словно теннисный мячик, прыгнул на спину людоеда, роняя при этом камень, но левой рукой хватаясь за его жесткие волосы, и с бешеной сосредоточенностью стал вонзать лезвие своего ножика в область виска врага всего человечества.
Видимо, я убил зроака не сразу. Потому что он вскочил на ноги, сделал пяток шагов в сторону, пытаясь развернуться и достать меня руками, и только потом с грохотом завалился спиной на пирамиду с оружием. С минуту я стоял и налившимися кровью глазами следил за дергающимся в судорогах телом, соображая, каким чудом я успел спрыгнуть на землю.
Потом зашарил взглядом по помещению и заметил на двери, ведущей во внутренности крепости, довольно внушительный засов. Точно такой же имелся и на двери, откуда я появился. Если бы она оказалась закрыта, вся наша затея с побегом оказалась бы мыльным пузырем. По причине долголетнего спокойствия на месте своей работы старый ветеран расслабился полностью и давно плевал на соблюдение норм безопасности. Это его и подвело.
Уподобляться ему я не стал и вполне быстро закрыл дверь, ведущую дальше в служебные помещения, на засов. И уже после этого бегом оббежал помещение, заглянул в спаленку и сноровисто стал сносить своим товарищам оружие, уголь для накалки следующего прута и все, что можно было использовать как мощный и прочный рычаг. И хоть отходняк попытался меня несколько раз приковать к месту крупной дрожью по всему телу, ему меня сломить не удалось: я мотался и действовал, словно угорелый, но вполне соображающий погорелец.
Когда колокол отзвонил восемь раз, второй прут тоже оказался перебит, и в оружейную стали собираться охотники. Первым делом они не постеснялись разграбить личный гардероб покойника и примерить три найденных шлема. Грушевидные шлемы сразу делали людей почти неотличимыми от зроаков, по крайней мере издалека, и Миурти скороговоркой пояснял свою задумку дальнейшего побега:
– Управляющий говорил о большом отряде, значит, мы можем этим воспользоваться. Три шлема мы обязаны еще захватить как трофеи, а тебя в дальней дороге представим как пленника. У себя в крепости даже стража редко ходит в шлемах, но постараемся этим воспользоваться. Если хоть часть охраны перебьем, у нас появится отличный шанс оседлать коней и вырваться отсюда. Крестьяне и слуги не в счет, хоть они тоже все сволочи и людоеды, – как воины ничего не стоят. Даже меч в руках держать не умеют – слишком уж большое различие у них тут по кастам воинов и смердов. Наибольшая опасность – это от личной охраны находящегося здесь принца, его гостей и сопровождающих, которые с гостями прибыли. Как правило, это два или три телохранителя. Задача с ними справиться – почти нереальная, но! Наш побег уже не напрасен! – Он пнул ногой лежащее в сторонке тело людоеда. – А если мы еще уничтожим несколько зроаков, о нас сложат легенды и наши имена навсегда останутся в памяти потомков!
Все согласно кивнули после таких высокопарных, но сказанных от всего сердца слов. В том числе и я, пытаясь одновременно и слушать, и привыкнуть к довольно тяжелой для меня рапире. Помахивал ею с некоторой лихостью, но инерция меня так и носила в стороны. Так что фехтовальщика во мне не признали.
– Борей, – попросил меня гигант, – прикрывай мне спину, если что.
Ничего не оставалось делать, как пошутить:
– Запросто! Если ты меня вместо рюкзака к спине привяжешь.
Смех смехом, но Смел и в самом деле загорелся идеей прикрепить меня себе на спину. Пришлось на него шикнуть и напомнить, что мы и так опаздываем.
Засов тихонько отодвинули, дверь приоткрыли, и охотники стали ручейком просачиваться в сумрачный коридор.

Глава тридцать первая
Месть

Коридор нас вывел к закручивающейся по спирали лестнице, ведущей наверх. И оттуда слышались голоса. Слух у меня и в самом деле усилился настолько, что я различал модуляции и отличительные обертоны каждого голоса.
– Их там четверо, – прошептал я друзьям после короткой остановки. – Рассуждают, что из блюд им перепадет, после того как гости с принцем напьются как свиньи и их разнесут по спальням. Кстати, банкет уже начался час назад.
– По сути, мы начали действовать очень удачно, – стал тоже шепотом рассуждать Миурти. – Еще как минимум час принц и его гости будут пьянствовать и только потом пойдут в тир на развлечения. Надо будет к тому времени как с охраной разобраться, так и пробраться к конюшням и выяснить положение с охраной коней.
– А сейчас?
– Ха! Очередная задача только одна – прикончить эту четверку зроаков.
Наверх я полз первым, а за мной крались, присматриваясь к моим жестам, четыре охотника с луками. Гигант Смел следовал за ними с копьем, а замыкал группу Саабер, тоже довольно сноровисто обращающийся с луком. Учитель вроде, а воинское дело, чувствуется, знает отлично. Вначале я аккуратно выглянул в длинное, но полумрачное помещение с узкими арочными окнами и благодаря явно улучшенному зрению с одного взгляда зафиксировал местоположение каждого врага. Потом пригнулся обратно, жестами подтвердил количество и определил место для выстрела каждому лучнику.
Те рванули вверх, преодолевая последние ступеньки, словно на крыльях. Звон спущенной тетивы, парочка затихающих стонов, и бросившийся в помещение Смел только и добил копьем лишь одного зроака, сучащего в судороге ногами. Оттуда вели еще два коридора, один длинный уходил под расписными арками в сторону внутренних покоев, а второй, совершенно короткий, приводил к запертой на засов двери, ведущей во внутренний двор. Опасность пока оттуда не грозила, так что я расположился возле длинного прохода, а охотники быстро обыскали и трупы, и все помещение.
Оно оказалось малой караулкой и служило как для выхода из замка в подвалы с тирами, так и для запасного выхода во внутренний двор. Причем отыскались и четыре шлема, и в некотором роде все воины Леснавского царства оказались знатно замаскированы. Громоздкие шлемы они, правда, сразу на голову не водружали из‑за неудобства, просто прикрепили на спину. Но надеть их сейчас было проще простого.
Затем стали рьяно обсуждать, куда двигаться дальше. Во дворе оказалось слишком многолюдно, и даже попытка прохода в шлемах может вызвать вполне справедливое подозрение: куда, мол, пост покидаете и почему именно таким образом? Поэтому решили выдвинуться по арочной анфиладе. Но не все сразу, а поодиночке. Вернее – парой. Да еще и под видом возмущенного стражника, поймавшего человеческого доходягу. Доходягу изображал я, стражника – гигант Смел.
Он так и повел меня по коридору, ворча что‑то неразборчиво‑ругательное под нос, топая ногами и держа меня за шкирку. Но при этом и я сжимал под просторной рубахой отменный кортик. Как оказалось, спектакль мы разыгрывали не зря: коридор продолжался дальше и скрывался за дальним поворотом, но посредине имелось невидимое издалека пространство‑карман, и в этой выемке в полном вооружении и даже в шлемах стояли два дюжих охранника. Заметив нас, они потянулись к мечам, но Смел огорошил их грязным ругательством и возмущенным вопросом:
– Чего это по коридорам дитятко разгуливает?
Да так и подтолкнул меня в сторону одного из них. Людоедская сущность стражей проявилась сразу: они даже про мечи забыли и не сообразили правильно оценить странность происходящего.
Один потянулся ко мне лапищами, пытаясь схватить слабую жертву, а второй чуть посторонился, выбирая место для лучшего наблюдения. В следующее мгновение я всадил свой кортик под бронированную юбку первого, а второму гигант охотник снес голову с плеч лихим ударом меча. Да так и не останавливая движения полоски карающей стали, опустил ее на шею подраненного мною, рухнувшего на колени и пытающегося завыть от боли первого зроака.
Грохот, конечно, при падении тел и катящихся в стороны шлемов получился немаленький, но из‑за двери, которую только что павшие стражи охраняли, несся такой шум, ругань, выкрики и даже песни, что наша атака показалась сравнительно беззвучной.
На наши призывные взмахи прибежали остальные товарищи и навели в коридоре относительный порядок. За неимением другого места трупы просто сбросили в неглубокую нишу, находящуюся напротив. Место совсем для этого не приспособлено, достаточно хоть кому‑то будет просто приблизиться к нише, как он сразу рассмотрит тела. Но делать нечего, и, немного приодевшись по форме убиенных, на их места встали наши охотники. А мы решились на открытие двери и аккуратное заглядывание внутрь.
Там оказался еще один арочный проход, одна из сторон которого нависала над огромным пиршественным залом. Справа проход замыкался широкой лестницей, ведущей к пирующим, а слева – массивной дверью. Так как из зала нас видно не было, да и мы туда побаивались заглядывать, мы проскочили к двери и после открытия чуть не задохнулись от пара, вони и запахов готовящихся блюд. Там проход‑балкон был узкий, без арок и нависал над огромной кухней, в которой копошилось около пяти зроаков, возглавляемым тем самым поваром, который стегал меня кнутом этим утром. Здесь все было понятно: никто наверх и не посматривал, занятый работой, и при желании всех «кулинаров» можно будет перестрелять из луков, как куропаток. Вот будет ли в этом смысл? Или стоит потратить стрелы для более важных целей?
И мы решили заглянуть в пиршественный зал. Делали это на четвереньках, приблизившись к перилам и заглядывая вниз сквозь щели между балясинами. И было от чего вздрогнуть.
На пиру присутствовало более пятидесяти людоедов. За столами сидели около сорока важных, разряженных и расфуфыренных зроаков, и еще десяток только тем и занимались, что носились к бочкам, выставленным под лестницей, ведущей к нам, да наливали в кубки заказанное вино. А потом относили кубок хозяину. Видать, посудой здесь пользовались только именной, кувшины на столах отсутствовали, и виночерпиям работенки хватало. Столы ломились от блюд и закусок, но четкое осознание, из чего эти блюда приготовлены, заставило меня побледнеть и с огромным трудом сдержать рвотные позывы.
– Надо уходить! – горячо зашептал мне на ухо Миурти. – Их слишком много, не справимся.
Но я‑то прекрасно помнил о том, что у меня еще оставалось в узких карманах, и ответил ему с леденящим спокойствием:
– Справимся, но мне нужна раскаленная сковорода, сквозняк и… чтобы никто не мешал из поваров.
Так и стоя на четвереньках, я сжато изложил свой план и потребовал полного содействия. Не совсем понимая, что такое нервно‑паралитическое вещество и как оно действует конкретно, командир охотников тем не менее понял самое главное и не сомневался ни одного лишнего мгновения.
– Понял! Приступаем! – И первым пополз к двери, за которой стояла парочка наших замаскированных под местную стражу друзей.
Собрался разворачиваться и я, взглянул на то место, куда собирался сдвинуть руку, и окаменел: прямо на крайней плитке балкона виднелся отчетливый символ: полукруг, разделенный на три секции. Боясь, что передо мной галлюцинации, я быстро развернулся к стене и всего в метре от двери ясно, благодаря улучшившемуся зрению, рассмотрел милую моему сердцу «чебурашку» – четыре кружочка, соответствующие символу мира Земли.

Глава тридцать вторая
Оставь за собой пустыню…

Ко всему прочему, как мне показалось, и мозги стали соображать гораздо лучше, чем до проглатывания тройки первых щитов. Потому что я понял сразу: попробую ткнуться в стенку – ничего, кроме шишки на лбу, не получится. А вот по поводу стрелочек и полукругов напротив каждого символа у меня уже сложилось определенное мнение. Я припомнил мое первое знакомство с молнией и единичный вариант осмотра, и мое первое впечатление «Не влезай – убьет!» показалось самым правильным и единственно верным. Но при рассмотрении огромного количества символов и парного повторения только двух контрфорсов ассоциации возникали совсем другие.
А именно: войдешь в символ – однозначно попадешь в определенный мир. Зато если шагнешь под контрфорс – совсем не обязательно быть убитым или попасть на склад запчастей, как мне втемяшилось в голову изначально. Скорее всего, попадешь тоже в тот мир, но только уже совсем в иное, обусловленное только Грибником место. Мало того, даже если эта символика и в самом деле приведет в какой‑то ангар неведомых кудесников, то и он наверняка будет на Земле. Вполне возможно, из него есть выход к людям или, что уж должно иметься по всем логическим выкладкам, возврат на это самое место. Значит… Уверенности нет ни в чем, но ведь пока не шагнешь, ничего не проверишь.
И наконец – самое главное! Если здесь имеется такой выход, то почему бы не поискать и остальные? Вдруг есть возможность прямо отсюда шагнуть в Сияющий курган. Да что там вдруг! Обязательно есть! Особенно если припомнить легенды об этой крепости Дефосс и событиях трехсотшести‑десятилетней давности. Вот так и подводил тогдашний император зроаков своих воинов с мешками на голове к краю балкона, заставлял шагать, а потом и сам слишком осмелел и ринулся следом за ними. Наверняка думал, что, зная секрет, обязательно найдет выход из кургана. Да и спекся! Набив себе не одну шишку на лбу, пытаясь, как и я, шагнуть прямо в стену, а потом погибнув под мечами осатаневших от злости защитников Рушатрона.
Эх! А где мне найти нужный символ? И когда?!
Обстановка к вдумчивому и скрупулезному поиску ну никак не располагала. В действительность грубо вернул шепот Миурти:
– Мы готовы! Пока суд да дело, наши еще двоих зроаков в коридоре зарубили, те шли в малую караульную. Кровищи на полу – море, трупы из ниши вываливаются, надо торопиться! Кстати, мы здесь можем в ловушке оказаться, двери в коридор с той стороны блокируются намертво роняемыми стержнями.
Что это за хитрая система и каково ее устройство, разбираться было некогда, и я поспешил к балкону над кухней. Вначале посмотрели на массивную дверь, ведущую в пиршественную залу: она была плотно прикрыта во избежание проникновения ненужных запахов на званый банкет. После чего выбрали удобный момент, и каждый лучник выпустил по две‑три стрелы. Повара, как и самый главный среди них, рухнули на пол студенистыми кулями, не задев ни одного котла и не подняв лишнего шума. Когда мы сбежали вниз, даже добивать никого не пришлось. А потом стали действовать.
Первым делом я осмотрел небольшую дверь в глубине кухни и убедился, что она выходит на тот самый двор, где утром надо мной производили экзекуцию. Запер дверь на засов и огласил:
– Это будет для меня запасной выход.
– А мы? – возмутился Саабер.
– Помогаете мне подпереть дверь в зал. Быстро! – Я чуть приоткрыл дверь внутрь, оставляя маленькую щель, дал заглянуть в нее молодому командиру охотников и вместе с другими грамотно забаррикадировал дверь изнутри.
Теперь упертые в стены лавки не дали бы ворваться врагам даже с приличным тараном. А я метался как угорелый: выгреб большой лопатой раскаленные и от этого совсем бездымные угли из печи и поставил прямо возле оставленной щели. Затем поставил на них сковороду, уложил рядом пару ножей и принялся мочить в бочке с водой полотенца. При этом давая охотникам из Леснавского царства последние инструкции:
– Видите главный вход в зал? За дверьми наверняка еще несколько личных охранников. Поднимайтесь вверх, блокируйте дверь и идите в конец арочного коридора. Наверняка там есть выход на другую лестницу с хорошим обзором.
– Откуда ты знаешь? – вырвалось у Саабера.
– Через щель рассмотрел и сразу понял закономерность здешней архитектуры! – зашипел я на него в раздражении. – Вперед, и готовьте стрелы. Если почувствуете излишний интерес к пиршественному залу, начинайте стрелять. Враги насядут, отходите ко дворам, я спокойно выйду здесь. Вперед!
Не то чтобы мне понравилось командовать, нет! Мне просто как‑то дико казалось, что еще недавно совершенно чужие люди и только пару часов как мои друзья слушаются меня беспрекословно. Через минуту я остался один, обмотав голову мокрыми полотенцами и хватая первый из рассыпанных возле углей патронов. Задумку просто положить патроны на жар и дождаться, пока они рванут, я отверг сразу: и шумно слишком, и пальнуть отрава может не туда, куда надо. Поэтому я ловко расковыривал пробку из пластмассы и выливал содержимое на раскаленную сковородку. Жидкость сразу испарялась, превращалась в ядовитое облачко, и то, в свою очередь, затягивалось сквознячком в пиршественную залу.
При потрошении первого патрона, поддавшись импульсу давно лелеемой мысли, высыпал порох чуть в стороне, взял маленькую щепотку пальцами и сыпанул на угли. Вместо яркой вспышки порох стал плавиться! Еще и дым выделился с серным запахом. Вот тебе и новый мир! Порох здесь не срабатывал, так что воспользоваться газовым пистолетом в любом случае была не судьба.
Но эти мысли я тут же выбросил из головы, поспешно взламывая остальные патроны.
Сосредоточился на этом действе так, что почти перестал слышать и заглядывать в щель, только и опасался, как бы самому не вдохнуть смертельного яда и не порезать себе пальцы неудобным ножом. И только когда содержимое последнего патрона унеслось сквозняком, понял, что шум в зале практически стих, сменившись натужными, но уже затихающими вздохами и редким кашлем.
Зроаки умирали. Все гости, все сподвижники принца и сам принц, так и не рассмотренный мною как следует в хороводе ненавистных обличий людоедов. Умирали, как им и полагается: в жутких мучениях и страшных судорогах. Все‑таки страшнейшие, можно сказать боевые, запрещенные во всех армиях Земли патроны мне невероятно пригодились, и в замкнутом пространстве они наносили невероятный по максимальности урон врагам.
Но не успел я насладиться моментом мести и апофеозом триумфа, как одна из створок главного входа резко распахнулась и в зал заглянул недоумевающий зроак. Видимо, полное молчание пирующих его обеспокоило гораздо больше, чем шум смертельной драки между ними. Видать, этот момент мои друзья упустили, потому что зроак успел громко, истерично заорать:
– Измена! Принца отравили!
Несколько запоздавший наконечник стрелы вышел у него из груди, тело рухнуло на бок, не давая другому телохранителю сразу открыть вторую створку двери. Пока он мешкал, и его пронзила стрела, заваливая второй труп поверх первого. Эдакая мини‑баррикада из тел. Меня это вполне устраивало, преграждалась хоть немного утечка ядовитого газа из пиршественной залы. Пусть уж наверняка там все гады передохнут.
Тем временем грохот боя стал подниматься куда‑то вверх. Похоже, телохранители определили главную опасность для себя лично и бросились под прикрытием щитов на лучников. Подобный кадр мелькнул в проеме приоткрытой створки главного входа и подсказал, что и мне пора уходить. Вдобавок и отчетливый вопль я расслышал. Видимо, Смел приложил губу к щели верхнего выхода.
– Борей! Дверь на блоке! Прикрываем со двора!
Вот и ладушки! Я бросился к двери, ведущей на двор, одной рукой срывая уже ненужные полотенца, а второй, так и не выпуская нож, с усилиями дергал затвор. Дверь наружу я открыл ногой, что меня и спасло! За ней стоял здоровенный зроак и замахивался на меня окровавленным топором. Видать, сволочь чем‑то занималась во дворе, а я, коротко выглянув, его не заметил. Или он вернулся откуда‑то из внутренних территорий крепости.
От неожиданности я настолько растерялся, что, вместо попытки ткнуть ножом людоеду в брюхо, просто с выдохом швырнул нож ему в лицо. При ударе тот даже не пошатнулся, но приостановился; этого мне хватило, чтобы отпрянуть и резко потянуть за собой ручку двери. Топор летел уже мне в голову, но, отбитый полотном двери, ушел в сторону, высекая сноп искр из каменной стенки. И уже в самый последний момент, перед тем как, истерически подвывая, я захлопнул деревянную преграду и уперся ногами в раму, я заметил у атакующего меня зроака вылезшую изо рта стрелу. Ура! Наши меня прикрывают! И в следующий момент удар мертвого тела о дерево подтвердил: мне не померещилось!
Но другой удар, мысленный, заставил запаниковать: если труп привалил дверь…
Удар ногой ничего не дал: снаружи деревянную преграду словно каменной глыбой подперли. Я еще и про ступеньку, ведущую наверх, вспомнил и понял, что дверь у меня получится только прорубить. Глаза заметались по кухне в поисках топора, но голова подсказала другую верную мысль: наверх! Может, еще не поздно присоединиться к товарищам в коридоре? И уже вместе с ними отступать к конюшням?
Но там же ядовитый газ! А полотенца для чего? Смочил новые, повязал вокруг рта и носа, подхватил в последний момент попавшийся на глаза топор и поспешил наверх. Увы, мои удары по двери ее даже не пошевелили. Однозначно – эти «роняемые стержни» могли остановить и заблокировать что угодно. Да и дверь оказалась не для скоростной рубки.
Хуже всего, что с той стороны на мой стук отозвался совсем незнакомый голос:
– Эй, кто там стучит? – И когда я замер в растерянности, вопрошающий зроак сообразил на удивление быстро: – Там враг! Все вниз! Атакуйте его по кольцевому балкону пиршественного зала!
Вот и попался! Отравляющий газ ненадолго задержит нападающих, лука у меня тоже нет, чтобы дороже свою жизнь продать, да и стрелять я из него умею на уровне семилетних «индейцев» из центра Лаповки.
Только и промелькнула в голове спасительная мысль: «В полукруг! Иного шанса не будет! Быстрее!»
Мое тело тоже послушалось команды из головы почти безоговорочно. Тремя ударами топора выбив пролет перил, я на мгновение прислушался к реву голосов в коридоре и к топоту ног по лестнице, да так и сжимая топор двумя руками, шагнул с левой ноги. Ожидая только одного из двух: то ли сверзиться головой вниз с семиметровой высоты, то ли…
Повезло, случилось второе. В горячке событий я даже глаза не успел закрыть, только и оглядывался растерянно по сторонам. Хотя в первый момент я ничего не понял: выступа подо мной нет, пустота не пугает, башни тоже не видно, как и родного, столько раз ощупанного дерева возле самой дырки. Лесом вообще не пахнет. Но и на склад запчастей совсем не похоже.
Стоял я посреди внушительного, выложенного каменными плитами дворика. Чистый и аккуратный, он с одной стороны ограничивался высоким забором из красного кирпича, а со второй – высокими кустами давно отцветшей сирени. За кустами виднелся второй этаж вполне стильного, современного здания. То ли дача, то ли вилла. Между мной и кустами стояла беседка, наглухо заплетенная вьющимися розами, и оттуда раздавались громкие голоса, прерываемые время от времени веселым смехом.
Лето. Не жарко. До боли знакомая сирень и совершенно незнакомый двор. Где я? В каком времени? Кто я?

Глава тридцать третья
Шаги по родному миру

Последний вопрос заставил меня сосредоточиться. Взглянуть на себя со стороны. Мало того что в дикой, несуразной одежде, с обмотанной полотенцами мордой, так еще и с окровавленным топором в руках. Где бы я сейчас ни находился, меня сразу примут за маньяка. Правда, сразу мелькнула мысль, что я все в той же крепости Дефосс, но уже в прилегающем к ней поселке. Но, прислушавшись к голосам, осознал: говорят на чистейшем русском языке!
Сомнения не рассеялись совсем, вдруг это опять глюки очередного перемещения и новый язык у меня в сознании как родной, но топор я от себя отбросил с завидной поспешностью и похвальной точностью: кровавое орудие труда людоедов улетело под самый забор и там вполне удачно зарылось в высокую траву. По крайней мере, сразу его не заметят. Чуть в сторону улетели и скомканные полотенца.
Затем внимательно осмотрел себя на предмет пятен крови или чего подобного. К счастью, моя одежда выдержала последние испытания вполне с достоинством, и несколько темных пятен вполне можно было принять за пятна от повидла. Ну а порванная на груди и лопатках рубаха казалась вполне подходящей для выступающего на сцене артиста в роли беженца из Средневековья.
Далее я тщательно осмотрел плитку под собой и все остальные в пределах видимости. Ни единого символа! Ни единого контрфорса! Как же так? Получается, что это вход без выхода? Дорога в одну сторону? Не вписывается в систему логики. Хотя если припомнить наш родной лес возле Лаповки, то вокруг дерева мы тоже ни единого значка не обнаружили. А ведь там и вход и выход в одном флаконе. Возможно, если и здесь просто шагнуть в обратном направлении, я опять окажусь на широком балконе пиршественной залы людоедского замка Дефосс. Но экспериментировать в этом направлении у меня даже желания не возникло.
Напоследок я немного засомневался: может, стоит податься к забору да и вылезти спокойно вон по тому деревцу наверх? А уж вниз как‑нибудь спрыгну. Но стоило только представить, что здесь есть сигнализация или еще какой способ присматривать за частной собственностью, как сразу пошел на попятную. Рисковать именно сейчас, когда все самое страшное осталось позади, очень не хотелось.
Выдохнул, пожалел, что нет оружия, потом тут же этому обрадовался и маленькими шажками стал приближаться к беседке. Теперь каждое слово я различал отлично: два парня, перебивая друг друга, рассказывали веселую историю недавней вечеринки. Вернее, завершающих сцен той вечеринки. А еще шесть голосов поощряли рассказчиков дружным смехом.
– Ну, Зоя моется в душе, а я и вышел на балкон покурить, с одним полотенцем на бедрах.
– А мы в этот момент с Маринкой такой шум устроили, в азарт вошли.
– Ага! Вот и я как услышал их крики и стоны, так и загорелся идеей полюбоваться на реальный момент настоящей жизни. Докурил и решился. Прошел по балкону к окну их спальни…
– За минуту до этого мы успокоились и услышали, как кто‑то доходит до оргазма в комнате под нами. И тоже к окошку поспешили, чтобы лучше рассмотреть и послушать.
– А я, как дебил, наклоняюсь в окно и думаю: вот сейчас Маринку напугаю.
– Смотрим вниз, а там голый мужик в спальню к родителям Зойкиным лезет, а потом как залает нечеловеческим голосом.
– Ну да, и ты, и Маринка собак боитесь.
– Тут вопль, крик, глухой удар, тень мелькнувшего кулака, и голый мужик, как талантливый каскадер в кино, падает спиной на клумбу. Полотенце у него слетает, и на клумбе белеет знаменитый, торчащий в небо символ мужского благополучия. А с балкона истерической вопль Зоечки: «Дорогой, ты не ушибся?!»
Дружный хохот меня чуть не оглушил, но я решил воспользоваться таким благоприятным моментом и решительно шагнул на дорожку. В полумраке беседки находилась кучка молодых мужчин и женщин лет под тридцать. На небольшом круглом столе между ними теснились бутылки с вином, стаканы, банки с пивом и несколько пакетов с чипсами. Компашка явных друзей, если судить по откровенности рассказа, наслаждалась алкоголем и общением.
Вначале замерла с открытым ртом и икнула одна из женщин. Ей вторила подруга. Потом и все остальные замерли, разглядывая невесть откуда взявшееся создание. Последним, в одиночестве, закончил смеяться мужчина, восседающий возле выхода из беседки. Он недоуменно на меня обернулся, хмыкнул и с интонациями хозяина данного дома поинтересовался:
– Эй, чудо в перьях! Ты откуда здесь взялся?
К тому времени я уже понял, что бить меня не будут. Ногами тем более. А если и будут, то не сразу. Поэтому остановился на версии немножко помешанного любителя «толкиенутых». Ибо моя одежда только для этого и подходила. Воздев руки к небу, я забасил вздрагивающим голосом:
– И придет на землю час тьмы! И оживут все орки, уничтоженные проклятыми остроухими эльфами! И восстанут из праха все големы, отравленные гномами! И отомстят они забывшему про них человечеству!
– Эй, малый! – уже строже и громче озадачился мужчина. – Ты чего несешь?!
– Несу вам знание о предках и силу будущих поколений!
– Придурок, да?
– Как, вы не видели последнюю серию «Властелина колец»?! – От крайнего удивления я даже присел на месте и развел руки в стороны. – Ну вы, мужики, и даете! Весь мир смотрит, а вы… только пиво пьете!
Получилось очень смешно, потому что две красавицы хихикнули, а один из мужчин с облегченным вздохом потянулся к банке с пивом и констатировал:
– Розыгрыш! Можно смеяться.
Тут уже захихикали и зашевелились все члены дружной компании. Каждый и в самом деле подумал, что сценку подстроил кто‑то из друзей, а одна женщина даже поинтересовалась у меня:
– Так ты гном или эльф?
– В нашем роду – все человеки! – с важностью ответил я и грустно вздохнул: – Это только я такой маленький остался.
– А чего так?
– Много болел, – с грузинским акцентом поведал я.
Чем вызвал новый взрыв смеха.
И только хозяин не мог успокоиться от грызущих его сомнений:
– Как ты сюда попал?
– Меня принесла птица аист, и я очнулся в вашей капусте.
– Кончай хохмить и признавайся, кто тебя сюда провел?
– Не надо приводить то, что падает с неба.
– Вали отсюда!
– А деньги?! – вконец обнаглел я, протягивая ладонь как за подаянием.
– Нет, точно розыгрыш! – возмутился мужик. – Но мне он совсем не нравится!
После чего решительно встал и крикнул в сторону кустов:
– Александр! Ну‑ка поди сюда! – На этот зов прибежал какой‑то мордоворот, и ему последовала команда: – Вышвырни этого двинутого на всю голову пацана на улицу!
– А кто платить будет? – гневно вопрошал я, стараясь не сильно упираться ногами.
Мордоворот меня быстро, почти неся на руках, протащил вдоль дома, пересек еще один двор, заставленный дорогими авто, открыл ворота и аккуратно поставил на тротуар со словами:
– Иди с богом, мальчик.
Тогда как я уходить не спешил.
– Так и не заплатили.
– В багажнике привезли? – предположил охранник и тут же улыбнулся: – С таких деньги надо брать вперед и сразу. Иначе…
– Так они заплатят потом, я не сомневаюсь, только я вот даже не знаю, где я и как отсюда выбраться. И на транспорт у меня ни копья с собой нет.
Мордоворот оказался вполне хорошим человеком. Без промедления достал у себя из кармана незнакомую мне банкноту и вручил ее мне со словами:
– Так и иди по дороге, там трасса. Ловишь любую маршрутку и через полчаса в городе. Да и на попутку хватит.
– А в каком городе? – И в самом деле, мало ли куда меня завезли в багажнике.
– Тю на тебя! И какой тебе город надо, кроме родных Черкасс? Ни за что не поверю, что иногородний.
– А‑а…
Ворота захлопнулись перед моим носом, а я еще пару минут соображал и припоминал, где эти Черкассы находятся. Знал, что в Украине, а вот где конкретно, помнил весьма смутно. А потом рассмеялся от радости.
Я на Земле! На родных славянских землях! Все кошмары остались позади, я выжил, и уж теперь, если понадобится, я до своей Лаповки пешком дойду!
Кстати, не стоит ли мне поторопиться? Потому что если пешком пойду, то те три мои подруги меня точно и часа лишнего не подождут. И таки смоются в империю Моррейди. А там!..
Уже через минуту я быстрым шагом бежал по направлению к трассе.
Совсем не соображая, а вернее, забыв про главную опасность, которая злым роком нависла над моей жизнью. Сказался на сознании стресс последних событий и чудесное спасение с помощью перехода. Ну и возвращение на Землю, чего уж там скрывать, радовало неимоверно.
Трасса оказалась не так уж и близко, как мне подумалось после слов охранника виллы, и со своими короткими ножками я добирался туда чуть ли не час. Но даже и при этом не удивился своей выносливости и не вспомнил о грозящей мне беде.
На перекрестке стоял столб с табличкой и наполовину раскуроченная скамейка. Кажется, о крытой остановке здесь и не помышляли, несмотря на респектабельность дачного массива. По расписанию автобусов на табличке догадался, в какую мне сторону ехать, а сопоставив разницу в час между московским и киевским временем, обрадовался: до прибытия ближайшего автобуса оставалось десять минут. Но увы, рано радовался: ни через десять, ни через двадцать минут автобус не показался. Не видно было и маршруток. Забастовали, что ли? Попутные машины даже не притормаживали, и еще через полчаса я сильно обеспокоился: приближались сумерки, и ночевать на трассе меня совсем не прельщало.
Вот тут меня и долбануло первый раз. По внутренностям прошла волна то ли раскаленной магмы, то ли электрического тока силой в триста восемьдесят вольт. От неожиданности я рухнул с остатков скамьи на землю и задергался в судорогах. Когда меня отпустило, очнулся, взглянул на часы и понял, что прошло не больше парочки минут. Хотя по ощущениям я был уверен, что меня колбасило полчаса, не менее!
И вот тогда я вспомнил, что если не сегодня, то завтра мне придется умереть. А боли во внутренностях – это не что иное, как начавшаяся смертельная война между приживающимися первыми щитами. Прислушиваясь к почти затихшей, но продолжающей слабо пульсировать боли, я взобрался опять на скамейку и не сдержался от горестных завываний. Даже слез, текущих из глаз, не постеснялся. А чего мне теперь стесняться? Все равно скоро помру. Все равно меня здесь ни одна живая душа не знает и ни утешить, ни помочь не захочет. Что за судьба такая?
Мне в тот же час захотелось вернуться в лес, улечься там на траву и спокойно ждать смерти. И пусть весь мир катится в тартарары! И пусть все остальные миры сгинут на веки вечные! И пусть мои озабоченные подруги… Стоп! А ведь эти дуры послезавтра за мной следом попрутся!
Воспоминание о Машке и близняшках резко выдернуло меня из пучины тоски и приготовлений к смерти, заставило поднять голову и прислушаться к окружающему миру. Надо срочно спасать этих шустрых амазонок! Хватит и того, что мои родители намучаются после моей пропажи, зачем же еще и всем остальным горевать.
Может, эта мысль, а может, и настойчивые реплики в мою сторону заставили меня повернуться направо. Там сидели в машине смутно знакомые мужчина с женщиной и твердили:
– Эй, малый! Очнись! – Когда поняли мой осмысленный взгляд, поинтересовались: – Очнулся? Может, тебя в город подвезти?
– В Черкассы? – уточнил я, вставая.
– Да ты и в самом деле артист! – хохотнул мужчина, открывая мне дверь сзади себя, а когда я уселся, более наблюдательная женщина поинтересовалась:
– Так сколько тебе лет?
– Восемнадцатый год, – признался я, вспомнив, что видел эту пару в той самой беседке более часа назад. – А вас как зовут?
– Меня Зоя, а его Геннадий. А тебя?
Ага, значит, та самая веселая парочка, главный персонаж которой выпал спиной на клумбу. Мне веселые люди всегда нравились, и если уж доверять, то в первую очередь им. Поэтому я постарался быстренько в голове составить правильный план предстоящего разговора и начал нужный мне диалог:
– Борис, прошу любить и жаловать. Маленький рост – по причине травмы позвоночника в десятилетнем возрасте. Причина нахождения здесь – последствия сражения со страшными людоедами из другого мира.
– И кто победил в сражении? – со смешком спросил мужчина.
– Можно с уверенностью сказать, что мы. Правда, нам пришлось отступить, но на поле боя мы оставили более пятидесяти трупов. Это только те, какие я увидел.
– Весело живете, молодцы, – одобрила Зоя мой правдивый рассказ. – На какой улице живешь?
– Так это… я и говорю, что отступать пришлось неожиданно, – продолжил я. – А живу я очень, очень далеко.
– И все‑таки? Может, нам по пути, подбросим?
– Не верите? Да оно и понятно, я сам всему до сих пор поверить не могу. – На короткое время в моем сознании боролись две идеи, определяя дальнейшую нить разговора, и я все‑таки склонился к немедленному звонку родителям. – Послушайте, у меня к вам одна большая просьба. Я даже заплачу. – Достав из кармана пожертвованную купюру, я только сейчас рассмотрел, что это пятьдесят гривен. – Вот! Но мне срочно надо позвонить родителям, предупредить их кое о чем. Иначе могут случиться большие неприятности.
Геннадий переглянулся со своей Зоечкой, пожал плечами и хмыкнул:
– Да ладно тебе, звони бесплатно, не обеднеем, – вынул из нагрудного кармана рубашки мобильник и протянул мне. – А куда звонить‑то собираешься?
– В Россию. – Руки у меня затряслись. – Домой.
– О‑о! – Это было последнее, что я услышал.
На мои исстрадавшиеся внутренности накатила вторая волна боли. Теперь мне показалось, что каждую мою жилку, каждую вену и каждую косточку раскатывают тяжеленным асфальтоукладчиком. И длительные страшные судороги для меня слились лишь в одно короткое мгновение. Ибо когда я очнулся, то догадался, что времени прошло немало: машина стояла на обочине, мое тельце лежало в густой траве, Зоя обтирала мое лицо прохладной, мокрой тряпкой, а Геннадий с кем‑то интенсивно обсуждал по телефону симптомы моей болезни:
– Да, да! Скрутило парня страшными судорогами, весь покрылся потом, а когда выносил его из машины, изо рта полилась слюна с кровью. Не падучая? А что тогда? На рентген? Операция обязательна? Вряд ли это можно делать без согласия родственников, а мы даже его фамилию не знаем.
Хотелось выкрикнуть свою фамилию, но интуиция подсказала, что меня сейчас опять скрутит и опознание моего трупа родственниками мне уже ничего не даст. Следовало немедленно огласить свое согласие на операцию! И как я сразу не догадался?! Современная хирургия творит чудеса, меняют печень и штопают сердце, пересаживают почки и делают из крокодилов «Мисс Вселенную». Так что уж как‑нибудь три куска чуждой моему организму материи вырежут без особых хлопот.
Поэтому я захрипел со всей возможной скоростью, потому что деревенеющие губы уже плохо слушались:
– Зоя! Я даю согласие на операцию! Надо срочно вырезать у меня из желудка или пищевода три щита. Это три таких куска ткани величиной с большую ладонь. Они мигают зеленым и, когда их вынуть из тела, начинают противно пищать… О‑ох! – Меня уже начало трясти и сворачивать бубликом, когда я сумел выдавить последние слова: – Я за все потом заплачу! Пожалуйста! Спасите меня! Умоляю!
Проваливаясь в пучину забытья, я только и помнил одну мысль‑дилемму, рассматривая ее со всех сторон: спасут или не спасут? Вырежут или не успеют?
А ведь еще и другие не учитываемые факторы присутствовали: успеет ли Геннадий отвезти меня в соответствующий хирургический центр? Примут ли меня без документов и оплаты? Что творится в Украине по вопросам здравоохранения, я мог только догадываться. Но даже по тем отрывочным сведениям, которые моя память улавливала, здесь творилось нечто страшное и мерзкое: без взятки или предварительного подарка медсестры даже судно не подносили умирающему человеку. Ну и последнее: сумеет ли опытный хирург оторвать эти проклятые щиты от стенок моего многострадального желудка? Насколько я помнил, тот же Саабер отрывал кусок плоти у себя от плеча с видимым усилием, и потом на коже осталось красное пятно. Если с такой силой потянуть сейчас, то никакая стенка желудка не выдержит, порвется как бумага.
Хорошо, что я потерял сознание, иначе подобные мысли не дали бы мне спокойно умереть.

Глава тридцать четвертая
Последние шаги по кругу

В себя я приходил очень долго и муторно. В кошмарах мне мерещился зроак с тремя щитами на лбу, то тянущийся ко мне окровавленными пальцами, то замахивающийся на меня огромным, окровавленным топором. В этих видениях я непроизвольно делал шаги назад, с ужасом понимая, что пятиться нельзя и если я не остановлюсь, то немедленно погибну. Но топор неумолимо падал мне на голову, я пятился куда‑то, срывался и с выплескивающимися через горло внутренностями пытался проснуться.
Так продолжалось до тех пор, пока я не рассердился. Задействовал логику и стал размышлять со слышимым скрипом в мозгах. Если бы все происходило на самом деле, я бы уже давно разбился. А раз я жив, то все кошмары мне просто снятся. Раз снятся, то надо просто проснуться, пока меня еще и кречи не схватил за плечи и не унес в небо. А раз проснуться не получается, надо просто разомкнуть неприятный круг кошмаров и подумать что‑то хорошее. Решено! Что у нас есть в активе хорошего? В смысле, когда падаешь? Насколько я помню из далекого детства, тогда всегда говорили: если летаешь или падаешь – значит, растешь, и я в те времена просыпался с чувством радости после таких падений. Меня вдохновляло, что я расту.
Вот и в данном случае я постарался вспомнить то вдохновение детства, усилить эти воспоминания многократно и воспользоваться обязательным счастьем после этого. И когда в очередной раз сорвался в пропасть от прущего на меня зроака, то бесшабашно улыбнулся, радостно выдохнул и… открыл глаза.
Уф! Удалось! Я лежал на кровати, в довольно солнечной, просторной больничной палате. Помимо меня там находились еще пять больных. Кто лежал, кто сидел, один стоял и поглядывал с грустью в окно. Тогда как один из лежачих довольно бодро воскликнул:
– О! Очнулся малой! Вызову я сестричку.
Тут и все обратили на меня внимание, послышались одобрительные смешки и реплики:
– Никак обед учуял, вот аппетит и прорезался.
– Скорее, ему просто лежать в одной позе надоело.
– Ага! Сейчас как вскочит, как побежит!
– Как самочувствие, парень? Выглядишь как ребенок, но, говорят, тебе все восемнадцать?
Сестричка заглянула сразу, поняла причину вызова и, пока я кивал и пытался кашлем прочистить горло от долгого молчания, вернулась с солидным доктором. Тот сразу устремился ко мне, деловито нащупал пульс, закатил веко, пропальпировал живот и только тогда приступил к расспросам:
– Ну, Борис, как себя чувствуешь?
Только тогда я прислушался к себе и окончательно поверил, что боль ушла. Дернул несколько раз плечами, пошевелил пальцами ног и радостно признался:
– Отлично!
– Вот и я так подозреваю.
Мне вспомнилось пальпирование живота и отсутствие каких‑либо швов на нем. Понятно, что спину в таких случаях не режут, но я забеспокоился:
– И как прошла операция?
Доктор самодовольно усмехнулся и с видом Шерлока Холмса спросил:
– А что вы ели, молодой человек, перед тем как вас скрутило?
– Да так. – Повторять историю о мерцающих щитах не хотелось, поэтому я чуть слукавил: – Три куска какой‑то гадости съел. Вы их вырезали?
– Все сходится! – С величием академика доктор апеллировал к сестричке, которая смотрела на своего кумира с обожанием. – Элементарное отравление с последующим токсикозом крайне тяжелой формы. Тебе, парень, повезло: крепкий желудок тебе попался, практически сам переварил попавшую в тебя гадость. Рентген ничего инородного в твоем теле не показал, поэтому мы провели интенсивное промывание. Вот оно тебе окончательно и помогло, подтолкнуло с того света обратно. Всю гадость из тебя выкачали. Долго ты в себя приходил, но сейчас уже точно все идет на поправку. Диета, фрукты…
– Постойте! А сколько времени я здесь лежу? – От волнения я легко сел, несмотря на успокоительные касания ладошек медсестры.
– Двое суток, – ошарашил меня ответ.
Я мог и не успеть остановить подружек!
– Мне срочно надо позвонить! – запричитал я. – Дело жизни и смерти! Родители должны об этом узнать немедленно! Умоляю вас!
Словно подарок судьбы, в палате появилась парочка моих спасителей. С накинутыми на плечи халатами они уже с порога начали восклицать:
– Ай да Борис! Ты уже передумал умирать?
– Как ты нас напугал! – призналась Зоя. – Хоть бы фамилию свою сказал.
– Спасибо огромное! – чистосердечно воскликнул я, от прилива благодарности даже пытаясь встать с кровати и пожать вошедшим руки. Медсестра оказалась опытной, удержала меня, но я тут же продолжил с причитаниями: – Геннадий! Мне все равно надо срочно позвонить родителям! Ну пожалуйста!
– Да ладно! – Мужчина достал телефон из кармана, но сразу мне его не вручил, а потребовал: – Но только с тремя условиями.
– Какими?
– Ты не падаешь больше в обморок, затем дашь переговорить с твоими родителями и чуть позже ответишь мне на некоторые вопросы по поводу твоего пребывания на вилле Казимира. О’кей?
– Нет проблем! – пообещал я, жадно хватаясь за аппарат и набирая код России, а потом хорошо знакомый номер. Уж что придумать позже, я и на ходу сориентируюсь, сейчас была дорога каждая минута. Отец откликнулся после пятого гудка. – Алло, пап! Привет! Очень рад тебя слышать!
– И я, сынок! Ты где и как?
– Да вот судьба меня несколько далеко забросила, но суть не в этом! Па, надо срочно дозвониться в Лаповку и передать крайне важное сообщение для девчонок.
– Мы с матерью как раз в пути, часа через полтора там будем. А что случилось?
Как ни приятна была новость о путешествии родителей в Лаповку, но и этого срока в полтора часа могло не хватить, поэтому я продолжил нагнетать серьезность момента:
– Неделю назад я отправился с группой верующих к одному отшельнику‑экстрасенсу. Ну, ты понимаешь, по поводу моего лечения позвоночника. Тот отправил меня к своему коллеге, та – еще к одному знахарю. Вот так я и попал сюда, в Черкассы. Но девчонки этого не знают и собираются идти сегодня за мной следом. Ты их должен остановить любой ценой! Ты понял, отец? Любой ценой!
Подобного нажима с моей стороны отец еще никогда не испытывал, поэтому слегка растерялся:
– Но что в этом опасного? Ты ведь там побывал?
– Побывал! Но два дня назад узнал, что скит того отшельника сгорел, сам он погиб, и в тех местах видели бурую медведицу.
– И где это такие страсти?
– Верующие везли меня долго в машине, не желая раскрывать путь к их святому отшельнику, потом еще два часа добирались по буреломам, так что, я подозреваю, не менее чем в двухстах километрах от Лаповки. Да и девчонки о какой‑то лишь примерной точке на карте твердили. Останови их немедленно и скажи, что я уже вернулся и со мной все в порядке.
– Хорошо! Сейчас попытаемся хоть кому‑то дозвониться из соседей, живущих возле трассы. Ты ведь знаешь, какая там нулевая кубертура. Созвонимся позже?
– Конечно! – Я повернулся к напряженно прислушивающемуся доктору: – Тут есть телефон?
– Да, в коридоре и в приемной.
Номера пошли по связи в машину отца, и мама подтвердила, что записала. Отец, видимо, прибавил скорости на своем рыдване. Потом мы рассоединились, и я с искренней благодарностью вернул мобильник его владельцу.
Первой последовавшую паузу нарушила Зоя:
– Ой, как все интересно!
– Но ты забыл мне дать поговорить с родителями, – укорил меня Геннадий.
– Не сомневайтесь, он сам перезвонит, когда сконтактируется с Лаповкой. Сами понимаете, глупые девчонки пойдут в лес, заблудятся, потеряются… да мало ли что с ними может случиться.
– Родственницы?
– Троюродные сестры. Тоже восемнадцатый год и считают весь мир под своей властью. Никого слушаться не хотят.
– Построже с ними надо, – проявил и доктор свои знания в педагогике. – Нельзя распускать, особенно девочек.
– Меня не спрашивают, – пожаловался я и обратил внимание, что прибывшая парочка хочет мне задать еще массу вопросов, но такое количество слушателей их не вдохновляло к серьезному разговору.
– Выйти сможешь? – спросила Зоя.
– Запросто! – Я легко вскочил, оправил на себе свободную больничную пижаму и засунул ноги в чрезмерно великоватые для меня тапочки. Чувствовал я себя отлично и даже радовался, что смертельные для здоровья в большом количестве первые щиты вымыли у меня из тела то ли касторкой с пирамидоном, то ли карболкой. Вот, правда, голод вдруг навалился на меня воистину недетский, и я не постеснялся в этом признаться: – Только сильно кушать хочется!
Доктор задумался:
– Ну, если тебя не тошнит?.. – На каждый его вопрос я мотал отрицательно головой. – И голова не кружится? И в животе никаких болей? В глазах не рябит? Ну ладно, как раз обед начинается, можешь сам пройти в столовую, как все ходячие, и там покушать. Только бери диетический стол. А вы за ним присмотрите и побеседуете заодно.
Парочка моих спасителей синхронно кивнула и, придерживая меня за плечи, вывела из палаты. Столовая оказалась недалеко: в том же крыле, только этажом ниже. Состояла она из нескольких чередующихся помещений, и, получив на подносе жутко скромную порцию, мы уселись за отдельным столиком в уголке.
Несколько подивившись той жадности, с которой я начал есть, Геннадий приступил к изложению сути своего интереса и перешел к вопросам:
– Видишь ли, Казимир очень обеспокоен твоим появлением на его территории. Даже хотел инициировать начало расследования. Тем более странным выглядит факт, что никто, даже после серьезного разговора, не признался в задуманной шутке. То есть все отказались, что тебя привезли с собой.
– Ну и что такого? Я ведь ничего не украл, сыграл под дурачка, и всех делов. Или что‑то пропало?
– Нет, все цело и на месте. Но возле забора девочки чуть позже отыскали топор, а на нем, как утверждает эксперт, остатки человеческой крови. Что ты на это скажешь?
– А что сказать? – Я последним кусочком хлеба вычистил подливку с тарелки и отправил в рот, затем двумя глотками выпил компот, которого‑то и было в стакане на две трети, и погрустнел: – Все эти баптисты‑сатанисты виноваты.
– Ты знаешь, кто они? Где живут?
– Да я даже представления не имел, куда меня завезли! Настолько меня желание подлечиться на любую приманку влекло. Приехали в какую‑то избу, мужик с бородой до пояса меня осмотрел и сказал, что надо провести обряд. Стали готовиться, песни петь страшные, мне уже тогда поплохело. Затем мужик достает топор, надрезает себе руку и капает кровь в фаянсовое блюдо. После него еще четверо своей крови таким же образом добавили. Ну и меня заставлять начали, мол, капни пяток капель, а потом все и выпей! Позвоночник сразу как новый станет.
– И ты выпил?! – не выдержала Зоя.
– Я что, дурак? – возмутился я. – Сейчас гепатит разной формы тяжести через кровь передается, СПИД, еще куча всякой хвори, а я всякую мерзость пить буду? Желание желанием, но сразу сообразил, что выздоровление может перетечь в еще более страшную болезнь. Ну и я бросился из дому. А мужик так за мной с топором и гонялся около часа, все кричал, что я умру, если обряд не закончу. От страха я даже и не сообразил, как через какой‑то забор перебрался. Мужик за мной следом топор швырнул и проклял до седьмого колена.
– А мы ничего не слышали, – заметил Геннадий.
– Да вы ржали как кони! Зато я слышал, – пожаловался я. – Поднял топор, присмотрелся к нему да и кинул в траву.
– Но сигнализация не сработала, значит, перебраться через забор ты не мог!
– Да?! А что я, по‑вашему, птица? Или меня как топор забросили эти сектанты‑сатанисты? Раз не сработала, значит, поломалась или еще какой сбой случился.
Еще после нескольких минут расспросов, когда выспросили, как и в каком месте двора я выпутался из паутины жуткого страха, стали уточнять:
– А чем они тебя кормили?
– Да ничем, – пожал я плечами, вспоминая, что плел Зое перед уходом в бессознательное состояние. – Я свои старые бутерброды доедал до того. Они, правда, не совсем уже свежие были, почти неделя прошла.
– Вот поэтому ты и отравился! – резюмировала женщина. – А мне такую ахинею нес про какие‑то пульсирующие щиты, что я сразу подумала – у тебя бред.
– Так что с Казимиром? – сомневался Геннадий. – Пусть заявляет в полицию?
– Толку никакого. – Кажется, более житейский подход к событиям проявляла Зоя. – Даже если этого мужика отыщут, инкриминировать ему ничего не смогут: никто не убит, никто не пострадал, ничего не украдено. Да и парень к ним добровольно явился. Правильно?
– Конечно.
– И теперь каких только сект или шаманских верований не развелось, и бороться с ними бесполезно.
– Точно, – подтвердил я. – Тем более что зла мне никто не желал. Просто они глупые и неграмотные совсем.
Пока они осмысливали мои слова, я сменил тему разговора:
– Не удивлюсь, если в этой больнице половина пациентов умирает. Тут так плохо кормят… Вернее, мало.
Зоя решительно встала, вскоре вернулась с полным подносом удвоенных мясных порций. Плюс еще и подливы, сметаны и три стакана компота принесла. С ходу и предупредила:
– Если живот не болит, ешь сколько хочешь.
– Да нет, я столько не съем, – признался я, хватаясь за ложку.
Съел! Парочка сидела и расширенными глазами наблюдала этот аттракцион неслыханной прожорливости. И когда я удовлетворенно откинулся на спинку стула, Геннадий с восхищением признался:
– Ну ты силен пожрать, мужик! Не увидел бы – не поверил! Может, это за тобой с топором гонялись по той причине, что прокормить не могли?
– Ну, меня и убить трудно! – улыбался я, стараясь скрыть растерянность и недоумение: я все равно оставался голодным! Не настолько, чтобы осмелиться попросить добавки, но настолько, чтобы смолотить еще столько же!
Эк меня припекло больничными промываниями! Хорошо хоть желудок с пищеводом не вымыли своей карболкой. Пока я задумался над проблемой своего истощенного организма, у Геннадия зазвенел мобильный.
– Да? Ваш сын? Да, Борис Ивлаев, сидит передо мной после сытного обеда. Можете, конечно, но у меня просьба, хочу тоже с вами несколькими словами переброситься. Договорились!
И он передал аппарат мне.
– Борис, я дозвонилась до Машкиной бабушки, и она послала к деду Назару соседа на велосипеде. Скоро он вернется, и мы опять созвонимся. Как у тебя, все в порядке?
– Да, мам!
– Документы с собой?
Моя мамулька, когда надо, по деловитости папика за пояс засовывала.
– Нет ничего.
– На кого выслать деньги?
– Да вот с Геннадием на эту тему и переговори. Они здесь мои единственные друзья, очень мне помогли, и вообще самые классные. Даю трубу и жду звонка!
Несколько смущенный Геннадий взял телефон и для разговора вышел в коридор. Думаю, моя мама ничего лишнего против меня не выболтает, да и не знает она ничего такого. А вот в этой веселой и жизнерадостной паре я и в самом деле не ошибся: очень хорошими людьми оказались. От других и десятой доли подобного сочувствия и благожелательности не дождешься, а эти вон как помогли.
Мало того, когда мы остались одни, Зоя мне подмигнула:
– Может, ты еще чего перекусить хочешь? На десерт? Я там в буфете видела великолепные сырники и сметанники. А?
Совесть требовала отказаться, но еще более настойчивый зов желудка заставил скромно пожать плечами и стыдливо кивнуть. Через две минуты мы уже стояли в буфете и накладывали разных вкусностей на тарелки. Причем моя спасительница решила и для себя взять, и для Геннадия:
– Пусть тоже перекусит.
Но пока Геннадий не вернулся из коридора, мы настолько увлеклись вопросами географии и обсуждением живописных видов берегов речки Смелы, что не обращали на тарелки никакого внимания. Зоя тоже делала вид, что кушает, но лишь подносила кусочек сырника к губам да продолжала рассказывать дальше. И как мне стало стыдно и неловко, когда я сообразил: из порции, хватающей на шестерых, остался лишь один сметанник и один стакан кефира. Не заметив моего смущения, мужчина уселся за стол, схватил кефир и похвалил:
– Молодцы, про меня не забыли! А твоя мать – очень милая и приятная в общении женщина.
Это он еще не знал, что я выпил три стакана сметаны и два кефира. А знающая и прячущая ямочки на своих щеках Зоя быстро сменила тему разговора, начав выспрашивать, где и кем работают мои родители. Второй раз в буфет уже смотался Геннадий. Как ни странно, но и с того подноса я умял более половины. Теперь они уже оба заволновались:
– Может, тебе немного подождать?
– Доктор говорил о диете.
– Вдруг опять придется делать промывание?
– Зачем? – удивился я, вдруг отчетливо осознав, что практически из меня уже ничего не вымоют. Да что там ничего, я бы еще чего‑то пожевал! Но здравомыслие победило: – Чувствую себя нормально! Сыт! Преогромнейшее спасибо!
– А в сон тебя не тянет?
– Живот не болит?
– Нисколечко! – Наоборот, я почувствовал прилив сил и возбуждения. – Прыгать хочется и бегать, как в детстве.
– Может, все‑таки зайдем к доктору?
– Пусть глянет.
– Запросто! Мне не жалко!
Но только мы начали вставать, как мобильный Геннадия запиликал снова. Опять говорила мать. Причем она не понимала всего трагизма случившегося и говорила спокойно, без всякого волнения:
– Сосед девочек не застал, и, по словам деда Назара, те ушли из дому еще ранним утром. Волокли на себе громадные рюкзаки, как истинные туристы, взяли с собой свои шпаги и рапиру и сказали, что вернутся не раньше чем через месяц. Кстати, заявляли, что вернутся с тобой. Боря? Борис, ты меня слышишь?!
А я стоял на ногах, побелевшими пальцами сжимая чужой мобильник и постанывая от горькой досады. Ведь это и мне теперь суждено опять вернуться в иной мир! Ведь это и мне теперь придется спасать этих глупышек и вновь искать выход обратно на Землю. Но раз один раз у меня это получилось, то и второй раз точно получится! Пусть даже для этого мне придется в составе войска штурмом взять крепость Дефосс и уничтожить людоедов в империи Гадуни всех до единого!
И только после пятого вопроса со стороны матери сообразил, что надо отвечать:
– Да‑да, слышу! Просто обидно стало, зазнайки они вредные! Вечно эти отчаянные сорвиголовы меня не ждут и лезут поперед батьки в пекло!
– Так что с ними?
Мать ни на секунду не засомневалась в умении наших родственниц всегда и везде найти выход из любого критического положения. Скорее она за меня переживала, хотя я давно уже получил родительское благословение на полную самостоятельность. Но и это уже радовало: только не хватало мне сейчас панических поисков по всему лесу трех заблудших овечек. Поэтому я постарался говорить как можно спокойнее и увереннее:
– Да ничего с ними не случится. Ты ведь знаешь, насколько они зазнайки. Просто меня не захотели с собой взять в поход, вот и намылились раньше. Ничего, я знаю, куда они отправились, и никуда они от меня не денутся.
– Ну вот и ладушки. Деньги мы сейчас Геннадию перешлем, должно тебе хватить с запасом и на дорогу, и на карманные расходы, и на возвращение долга твоим друзьям.
– Спасибо, мама!
– Ты когда будешь и где?
– Постараюсь добраться как можно раньше и прямиком в Лаповку.
– Вот и молодец, сынок. Мы с отцом два денька отдыхаем в деревне и в воскресенье возвращаемся в город. Может, где и пересечемся. Целую!
– Обязательно! Целую тоже! Папе привет.
После разговора я так и остался стоять, прикидывая, как быстрее выйти из этой больницы, определиться с дальнейшим маршрутом и в самый короткий срок добраться до Лапы. И словно подслушав все мои мысли, Зоя стала рассуждать:
– В больнице после отравления долго не держат, можем тебя хоть сейчас выписать и забрать. Мало того, мы с Геннадием как раз сегодня вечером собирались ехать в Россию. И как раз в твой город. Если хочешь – можем захватить. Но уже до своей Лаповки будешь сам добираться. Заметано?
У меня чуть слезы на глаза не навернулись от такой щедрости и готовности помочь. И, заикаясь, я ответил:
– Моя благодарность не знает границ, а большое человеческое спасибо простирается за горизонты!
– О‑о‑о! Так не пойдет! – Геннадий помог встать своей даме, и мы все трое устремились к выходу. – Даже такое огромное спасибо на хлеб не намажешь. Поэтому будешь в дороге отрабатывать своими рассказами о своих приключениях. Обещаешь? Тогда поехали!
Мне было и легко и грустно одновременно. Грустил я о потерянных друзьях, которые, скорее всего, погибли в крепости людоедов. А легко мне становилось от мысли о грядущем свидании с империей Моррейди. Уж теперь‑то я точно сумею купить себе первый щит, безбоязненно проглотить его и стать совершенно здоровым. И даже цена за такое чудо в виде пожизненного заточения в ином мире мне не казалась слишком чрезмерной.
За все надо платить! И я был готов к подобной оплате.

Эпилог

На узкой лесной тропе было не разминуться. И если бы кто со стороны наблюдал за встречей двух мужчин, то сразу бы подумал: ни один из них не уступит друг другу дорогу. Настолько странно, кошачьим шагом они сближались и настолько злобно и сердито обменивались взглядами. Наконец оба замерли на расстоянии метров шести, словно опасаясь нежданного нападения. Продолжая буравить один другого взглядами, они так простояли минут пять, прежде чем более приземистый и широкоплечий не заговорил:
– Давно тебя не видел, дружище.
– И я бы век с тобой не встречался, приятель! – скривился более худощавый.
– А придется!
Несмотря на дружеское обращение, они скорее походили на крайне настороженных, готовых ко всему противников. А то и врагов. Очень похожие на грибников, в просторных брезентовых куртках, под которыми что‑то топорщилось, за спиной рюкзаки, по виду весьма тяжелые. И руки‑крюки, совсем не приспособленные к труду ювелира, таланту пианиста или кропотливости белошвейки.
– Меня трудно даже уговорить, а уж заставить…
– Тебя никто не заставляет, мы все сами такие. – Широкоплечий переступил с ноги на ногу, но при этом расставил ладони в стороны, показывая, что они пусты. – Но давать подсказки друг другу обязаны.
– На какую тему подсказки?
– Как у тебя с техническим надзором?
– Все продумано и под контролем, – высокомерно выплюнул из себя худощавый.
– И часто ты контролируешь? – Пауза после этого вопроса затянулась, и широкоплечему пришлось пояснить причину своей заинтересованности: – В последнее время участились случаи неконтролируемых пробоев на твоей гауриадной консоли. Тебе следует принять меры.
– Следует?!
– Не придирайся к словам, а прислушивайся к рекомендациям. Ты хоть и одиночка, но наши пожелания игнорировать не стоит. Наш добрый Морт‑Шейл до сих пор приходит в ярость, когда вспоминает случай из позапрошлого сальт‑периода. Более трех тысяч особей прорвались к тайнам и воспользовались ими.
– Да и пыль с ними, все ведь померли.
– Они – да. Но чего тебе это стоило, и сколько мы переволновались.
– Ах! Неужели вы такие чувствительные?! – стал ерничать худощавый. – С чего это вдруг? От скуки или от безделья?
– Все шутишь. Ведь знаешь, что нам скучать некогда.
– Ну‑ну, деловой ты наш.
Такое обращение широкоплечему грибнику не понравилось. Он нахмурился, злобно задышал, и показалось, что сейчас вот‑вот кинется на своего друга‑соперника. Но сдержался. Даже улыбнуться попытался:
– Так что с пробоями?
– Спасибо, что предупредили, обязательно гляну, сегодня же.
– Тогда до встречи?
– Обойдемся, – ядовито усмехнулся худощавый грибник. – Лучше – прощай!
После чего оба, пятясь, стали расходиться. Метров через десять такого движения пошли боком и, только скрывшись из поля зрения друг друга, бесшумно двинулись нормальным образом. Да и то вдруг резко замирали, оглядывались и долго прислушивались: не идет ли кто следом.
Странные какие‑то в этом лесу грибники прохаживались. Недоверчивые. Но еще больше удивился бы нечаянный наблюдатель, если бы узнал, что в этом лесу никогда не было грибов.

Конец первой книги